Мишель Турнье - Философская сказка

— Я попросила вас прийти, потому что должна вам кое-что сказать. Это очень серьезно, — без околичностей начала она.

— Серьезно, Боже мой! Надеюсь, не какое-нибудь новое несчастье…

— Нет, скорее даже счастье. Серьезное, очень серьезное счастье.

Она приблизила к нему лицо и резким движением сняла черные очки. Потом, сощурив глаза, устремила на него пристальный взгляд.

Аббат, в свою очередь пристально вгляделся в нее.

— Нет, я… Как странно! — пробормотал он. — Слепые так не смотрят. Сколько жизни в ваших глазах!

— Я вижу, аббат! Я больше не слепа! — воскликнула баронесса.

— Боже милостивый, какое чудо! Как вознаграждено ваше смирение, и заботы барона, и мои молитвы тоже! Но давно ли…

— Сначала я видела смутно, будто жила в сумерках, которые пронзал время от времени луч света, но лишь на мгновение. Какие это были мгновения? Те, когда я чувствовала, что мой Гийом особенно близок мне. А потом, мало-помалу забрезжил день.

— Так значит, ваше исцеление было вызвано или, по крайней мере ускорено тем, что…

— Да, любой другой, кроме вас, только усмехнулся бы моим словам, до того это… назидательно.

— Назидательно? Это верно, назидательность сейчас только смешит, мало того — страшит, похуже любого позора. Что за странные времена!

— Что ж, аббат, вы сможете рассказывать о нас вашей пастве, и право, ничего удивительнее я в жизни не слышала. Моему исцелению есть одно только имя. И это имя — Гийом!

— Барон?

— Да, мой муж. Я исцелена любовью, супружеской любовью. И подумать только — придется это скрывать, чтобы не насмешить людей!

— Как это прекрасно! Я безмерно счастлив, что мне, недостойному слуге Господа, довелось узнать такое! Но что же сказал барон, когда вы сообщили ему радостную новость?

— Гийом? А он ничего не знает! Вы первый, кому я решилась признаться, что вижу. Не правда ли, я говорю об этом, как о дурном поступке!

— Так надо немедленно сказать барону! — горячо воскликнул аббат. Хотите, я…

— Нет, ни в коем случае! Не надо спешить. Все не так просто.

— Я вас не совсем понимаю.

— Подумайте сами. У Гийома связь с этой девкой. Я заболеваю… ну, то есть, слепну. Он порывает с ней, чтобы посвятить себя мне. Проходит несколько недель — и зрение ко мне возвращается.

— Какое чудо!

— Вот именно. Это так прекрасно, и это чистая правда. Но скажите, не слишком ли это прекрасно, чтобы быть правдоподобным?

— Барон не сможет не признать очевидного.

— А что, по-вашему, очевидно? Для него будет очевидно, что его провели, вы не находите? Мысль о том, что он может счесть меня симулянткой, мне невыносима. Не все же верят, как вы, в чудеса.

— Рано или поздно все равно придется…

— Можно посмотреть на это и с другой стороны. Только мой недуг вырвал Гийома из лап этой девки. А что если мое исцеление снова ввергнет его в разврат? Мне нужен ваш совет, аббат, а может быть, даже ваше пособничество.

— Действительно, стоит подумать. Ради блага самого барона надо будет какое-то время скрывать от него ваше исцеление. Этот маленький обман, я думаю, оправдан вашими самыми лучшими побуждениями.

— Речь идет лишь о том, чтобы подготовить его. Потихоньку подвести к радостному известию о моем исцелении.

— В общем, выиграть время, только и всего.

— Да, время, чтобы он успел забыть свою девку.

— В таком случае это будет даже не ложь, а просто промедление, отсрочка, вы откроете правду постепенно.

— Но, разумеется, пока никто не должен и заподозрить правду. Впрочем, я не сказала никому, кроме вас, и знаю, что могу рассчитывать на ваше молчание.

— Можете, дитя мое. Мы, священники, приучены хранить тайну исповеди и потому умеем помалкивать. Ведь в самом деле, было бы ужасно, если бы барон от кого-то постороннего узнал, что вы больше не слепы. А языки у людей такие длинные!

— И главное — такие злые! — добавила баронесса.

* * *

Баронесса и аббат могли сколько угодно сговариваться о том, как постепенно открыть барону правду. Увы, правда не всегда нам послушна. В один прекрасный воскресный день она вышла наружу внезапно и грубо на променаде Деми-Люн.

Этот променад в Алансоне в летнюю пору представляет собою незыблемый ритуал. Все сливки местного общества прогуливаются здесь парами под ручку по обсаженной вязами аллее, раскланиваются друг с другом, или же не раскланиваются, задерживаясь ровно настолько, насколько полагается, в зависимости от сложного сплетения взаимоотношений и светской табели о рангах. Чета Сен-Фюрси занимала на этой шахматной доске привилегированное место, с тех пор как барон принял на свои плечи все бремя долга перед ослепшей супругой. Аура почтительного умиления окружала его. И надо же было, чтобы именно здесь, где он был в центре всеобщего внимания, разыгралась драма!