Иска Локс - Беглецы и чародеи

Ружена объясняла весь вечер и весь день — как об стену горох, не пробить. Плачет, и все тут. Никого никогда не пускаю. А где всё? Где паспорт — без него даже пенсию не дадут.

Все время, пока сидели в ожидании фотографий, Ружена ей объясняла как могла, что же она наделала, срываясь на крик от невозможности втолковать. Мама поеживалась в стареньком болоньевом пальто, из-под берета выбивались подкрашенные седые пряди, и слезы бежали по морщинкам к подбородку. Ружена не могла на это смотреть и начинала кричать громче. Кажется, фотографии им отдали вперед других, ожидавших прежде. Завтра в милицию, составлять протокол и писать заявление, сказала Ружена в сердцах, пусть хоть справку дадут. И эту справку опять сопрет какая-нибудь цыганка, которой ты откроешь дверь по первому звонку. Сколько раз я тебе говорила, кричала Ружена, не обращая внимания, как оборачиваются на нее немногочисленные посетители фотоателье. Я не могу больше, кричала Ружена, почти сладко ощущая, что и правда не может больше. Я тебе твержу одно и то же, идиот бы понял, я думала — дети вырастут, полегчает, а теперь ты. Если ты не понимаешь слов, кричала Ружена, я тебя отведу к психиатру завтра, пусть даст таблетки. А если скажет — в больницу, ложись в больницу, с тобой нельзя, ты же дом подожжешь однажды! Мама вздрогнула и затряслась чаще, и какая-то девица, накрашенная как кошмар всей жизни, в белых шнурованных бутсах по колено, покосилась неодобрительно. К врачу, твердила Ружена, к психиатру, пусть заберет тебя, я не могу больше.

Вошла мама, вывернула короб с неглаженным бельем, выбрала какие-то тряпочки, унесла с собой — бог весть что это, цветное, похожее на пеленки. Попонка для кошки, вот что это такое, поняла Ружена, год уже валяется на дне короба. Если на тебе муж, двое детей-подростков разного пола и мама за восемьдесят — гладишь по необходимости. Тому рубашку, этому штаны. А трикотаж и вовсе гладить не нужно. На дне короба культурным слоем копятся невостребованные тряпки, пока кому-нибудь не загорится перегладить все разом. Но гореть, кроме как у Ружены, не у кого — а у Ружены, ясное дело, не горит, хватает забот. Вот, ходи теперь с ней, с ее паспортом. Фотоателье, милиция. Что ей приспичила эта попонка? Кошки-то уж год как нет.

Кошка умирала долго, почти месяц. Она была упрямая и злая и никого, кроме мамы, за хозяев не признавала. Ружена считала, что надо было скотину усыпить еще три года назад, когда обнаружили рак, но мать уперлась, как упиралась всегда, о чем бы ни шла речь: об имени дочери или кошки — или о том, кому надо открывать дверь. Кошку с претенциозным именем Нефертити резали раз в год, тратя отнюдь не лишние деньги; кошка слонялась по квартире в окровавленной попонке и раздирала руки Ружене и ее мужу, Сереге, потому что сама мама, конечно, не могла ее перевязывать. Перед смертью животное совсем поплохело, ходило кругами: ветеринар сказал — опухоль в мозгу; не могла есть сама — приходилось кормить с рук. Кошка не владела собой и могла укусить. Укусы гноились, у Ружены так и остался шрам на тыльной стороне ладони.

В конце концов кошку усыпили, когда она перестала вставать. Она никак не умирала сама, упрямо цеплялась за жизнь, и мама цеплялась за ее жизнь вместе с ней. Последние дни она все сидела у подстилки возле батареи, нагибалась кряхтя, перебирала свалявшуюся шерсть сморщенной рукой в коричневых пятнах. Ветеринар приехал, вколол что-то и увез маленькое тело, и Ружена вздохнула с облегчением, а мама плакала — молча, беззвучно тряслась, глядя, как закрывается дверь. Сменные постиранные попонки так и валялись с тех пор в неглаженном белье. Вот теперь она их гладит.

— Руженка, — сказал Сергей, входя. — Смотри, что я нашел.

— Где? — только и выдавила Ружена, глядя на коричневый кожаный квадратик.

— В комоде, — сказал Сергей. — В верхнем ящике. Его небось на край положили, а там щель. Он и провалился. А я за батарейками полез, в брелок, в сигналку. У меня сели.

Ружена протянула руку и взяла бумажник. Потертый, старый, его маме еще отец подарил. Из кожаного зёва высовывались обтрепанные края паспортных корочек. Ружена провела по ним пальцем, потом встала и пошла на кухню, где стояла доска и пахло глажкой.

Мама разглаживала марлевые завязки на попонке. Это было непростое дело: длинные узкие завязки свернулись в трубочку. Приходилось разворачивать, ставить носик утюга, оберегая пальцы от пара, и медленно вести, не позволяя краям загибаться. Мама стояла, почти опираясь на утюг, и упорно гладила завязки. Наконец разгладила последнюю — теперь по углам хлопковой попонки висела дюжина идеально выглаженных, разлохмаченных на концах тесемочек. Ружена смотрела, привалясь к косяку, как мама аккуратно сложила попонку, затем наступила на удлинитель, с усилием дернула провод, вытаскивая вилку, и замерла на минуту, чтобы перевести дух. Ружена шагнула вперед и припечатала потрепанный бумажник к серебристой поверхности доски.