Иска Локс - Беглецы и чародеи

— А если она жена тебе, покажи, как ты с ней. Иначе обоих в расход и высерка вашего. Прямо тут покажи, мы постелим и посветим.

И вправду стелют конфискованное одеяло. У Липочки этой (идиотское имя) губы совсем синие, асфиксия. Она очень деловито и быстро ложится на спину, хрипло говорит:

— Девочку уберите. Не надо.

Сашу уводят за фонари, подальше.

Моя новая жена копошится между ног, рвет напрочь полотняное бельишко, задирает юбки до пояса, я понимаю, что это доказательство куда действенней, чем все выписанные неизвестно кем документы.

Мне нужно лечь на нее сверху, теперь я вижу только сапоги обступивших нас людей с фонарями.

Чувствую себя страшно нелепо, мне кажется, что сейчас я начну хохотать, я ерзаю, как порнографическая открытка-болванчик на ее сухом и холодном теле, будто учусь плавать на суше. Она повторяет чужим и веселым голосом:

— Коля. Пряжка. Больно, Коля.

Зря они ржут, это не насилие, это мой супружеский долг, Гимен-Гименей, как козлетонил наш грек-латинист на последнем курсе, как там древние формулы бракосочетания: «Где ты Гай, там я твоя Гайя».

Мы елозим друг по другу, как рубанок по доске, она впивается пальцами мне в волосы на затылке.

Все идет просто замечательно, вы не будете ее раздевать и не отведете ее за вагон, какая-то жесткая дрянь у нее в лифе все-таки есть, о куркули, о беженцы, о Липочки в шляпках, белобрысые поповы дочки, которые едут в Жито-жито-мир.

В такт нашей брачной ночке кивает бронзовый Будда — ничего, ничего, ничего…

Им стало скучно, они поверили, пнули, уходят. Дебелая баба покачала головой:

— Лю-юбит. — Порылась в кармане своего скрипучего френча, достала полпирога, дала подбежавшей девочке.

Липочка смотрит пусто и смешно вслед уходящим.

— Коля, отвернитесь. Меня сейчас вырвет.

Я перекатываюсь с нее наземь, стою рядом на карачках, держу ее горячую и тяжелую голову. Хорошо, что есть чем утереть ее мокрый рот. Успеваю одернуть юбку на ее исцарапанных холодных ляжках.

— Какого черта… Что у вас там? — указываю на треклятый лиф.

— Ничего. — Она смеется мелко и колко, будто театральная старуха. — Там — я… Я не хотела раздеваться. Мне стыдно. Понимаете, им это смешно и непонятно, что может быть стыдно, когда прилюдно разденут. Не объяснить. Хоть умри.

Они всегда правы. Им ведь не бывает стыдно.

— Слушайте, Ли… У вас есть человеческое имя?

— Лида. С чего вы взяли эту Липочку.

— Послышалось…

— Боже, какой же вы дурак… — Она до красноты отирает дергающиеся губы.

Свисток паровоза.

Сейчас начнут загонять по вагонам, судя по всему, после былинной станции Перекаты в теплушках будет чуть просторней; на насыпи уже копошатся мародеры над мертвецами, раздевают догола; те, что уже раздеты, валяются белые, пухлые, как мыльные куклы.

На посадку нам дали десять минут, кто не успел, будут стрелять за попытку самовольного возвращения.

У Сашки глаза кошатки, вцепилась в Лидин рукав:

— Никуда от вас не пойду.

— Выходит, мы теперь счастливая семья. — Лида все сухо посмеивается, и мне это не нравится, потому что нельзя, когда у женщины такие темные и пустые железнодорожные глаза.

Поезд идет медленно, кивают на перроне бесконечные фонари, и с укоризной кивает головой мой бронзовый Будда Гаутама на крышке чемодана.

Забыл.

Вот дурак, забыл его, единственную частичку разрушенного моего московского дома, как можно оставить его здесь.

Успею.

— Куда! — кричит Лида на площадке вагона. Она и вправду то ли ведьма, то ли гоголевская Утопленница, смотрит, как я спрыгиваю нелепыми паганелевскими ногами на перрон, налетаю на чемодан и под окрики одуревших сторожей сигаю за поездом с кивающим Буддой в руках, а ведь уже светает, господи, как быстро светает. И какой же он тяжелый, этот Будда Гаутама. Как же быстра и горяча его великая сияющая пустота.

Я успел все-таки. Стрелять они не стали, потому что патроны беречь надо, а на каждого болвана не напасешься.

Лида спала сутки с лишним, Сашка как вцепилась в Гаутаму, так и ходила с ним, как с куклой. Косы мы ей отрезали, стала похожа на мальчишку — трогала себя за голову, говорила;

— Вот хохолок!

И смеялась, и кивала в ответ Будде:

— Здравствуйте, кукла.

На хуторе Лазаревка, близ Одессы, мы остановились у немцев-колонистов, очень хорошие люди, приняли нас, мы сняли у них чердак. Я подрабатывал на виноградниках, Лида шила. Неделю ходили в Одессу пешком, пытались добиться пропуска на выезд.