Иска Локс - Беглецы и чародеи

Женщина и мужчина, такие взрослые и высокие, целуются у кромки перрона.

Мужчина даже не заметит лиц тех троих, что подойдут и, козырнув, скажут:

— Позвольте ваши документы.

Пятьдесят секунд мужчина будет для вида рыться по внутренним карманам, а потом протянет патрулю пустые руки. И успеет угадать спокойное лицо девочки сквозь заплаканное внутренним выпотом конденсата вагонное стекло.

Она ничего не скажет.

И даже не вскинет пальцы к вискам.

«Такая маленькая девочка должна знать, в какую сторону она едет, даже если не знает, как ее зовут…»

И пока мужчину будут вежливо — без рукоприкладства — вести вдоль состава — глядите перед собой, руки за голову, — в каждом окне каждого вагона он будет видеть свою девочку.

Только на выходе с вокзала он поймет, что женщина, стоящая под часами, — ее мать.

В этот миг мужчина выдохнет, и ему станет почти все равно. Он успеет назвать ей номер вагона.

Женщина в сером, потерянная мама, обязательно успеет на поезд за полминуты до отхода. Мавр сделал свое дело, мавр может…

Девочка просто сядет рядом с матерью в тот миг, когда самая конечная станция поплывет мимо и закачаются и сольются в лисью полосу желтые фонари.

Жаль, я не успел сказать этой женщине, что моя девочка в дороге полюбила пирожки с луком и танец булочек на вилках, даже когда никаких булочек нет.

…Ветер луна-парка ударил в лицо. Отрезвил. Николь поморщилась, протерла кулаком щеку, слизнула соленое.

— Колен! Смотри, мои глаза писают!

— Только не сегодня, Николь.

Русский договорился с карусельщиком, тот кивнул, спрятал купюру в карман обвисших штанов, открыл перед Николь легкомысленные воротца, девочка выбрала черную кобылу со стеклянными глазами в красной попоне. Оседлала и помахала рукой.

— Я уезжаю навсегда, Колен.

— Мое сердце с тобой, Николь.

— Я уезжаю. В Россию, в Марокко, в Медон, к тете Мишель, в Гавр, в Нью-Йорк, в Лиссабон, я уезжаю!

Русский отвернулся и взмахнул рукой вслед.

Карусель вздрогнула Вздохнули регистры каллиопа, заговорил черный бесшабашный органчик, кисейные юбки Николь задрались. Она сидела по-мужски на черной неживой лошади, оскаленная, как кошка на обочине шоссе.

— Но! Но! В Лиссабон, на Борнео, в Париж, на острова… на острова…

— На стеклянные острова, — внятно сказал русский: он шел вслед за кружением карусели, вел рукой по ограде…

Ломал в пальцах белую папиросу и крошил третьесортный табак на туфли-лодочки с исцарапанными, как у Николь, лаковыми носами.

— Куда? Куда! — кричала Николь, черная лошадь уносила ее, и на деревянный круг карусели упала веточка фальшивого ландыша, в ледяное крошево, в пустоту.

В такую пустоту, какая мыслима на стеклянных островах.

— Что такое стеклянные острова? — спросила Николь, на ходу жуя сосиску в горчичном соусе. Куски разрезанной вдоль булки падали ей под ноги на радость воробьям.

— Не знаю. Я знаю, что такое мел и солнце, — ответил Колен.

— Что такое мел и солнце? — не отступала Николь.

— Компьен. Мел и солнце. Город Компьен, — отозвался русский и поймал Николь сзади, так, как не ловил никто. — Чур-чура, я нашел.

— Компьен… Там живет мамин кузен, у него виноградник.

— А у нас луна-парк…

— Компьен? — обернулся, подхватив слово, немецкий солдат, засмеялась не к месту девчонка, крашеная вороной лошадкой. Челка вздрогнула. На голом предплечье — повязка алая с черным геометрическим паучком свастики.

Русский шарахнулся, и губы его побелели.

Он потянул Николь к павильонам комнаты смеха, к замку привидений, к «Яблоку Евы», к битве карликов в малиновом желе, к тирам и скейтинг-рингу, где, грохоча колесиками роликов, целовались на лету пары.

Николь не знала, что Компьен, мел и солнце, узкие бараки, шиферные крыши, собаки, голодная агония, бижутерийные косточки колючей проволоки — это пересыльный лагерь для участников Сопротивления, евреев и гомосексуалистов, куда ежедневно отправлялись с автовокзала в предместьях Парижа крытые овощным холстом, блюющие ненавистью и грязью человеческих естественных отправлений грузовики.

Население стеклянных островов, пассажиры, воткнутые друг в друга, как сардины в консервной коробке, бились запястьями в борта грузовиков и орали сквозь блевоту на последней своей карусели:

— Мы уезжаем!