Иска Локс - Беглецы и чародеи

Я засыпал, и перед глазами моими проплывали страшные сцены завершившейся кампании: налет на станцию «Северный полюс-16», мужественный переход через улицу Ленина в Магадане, битва за чистоту наших рядов под Ямалом.

Эта кампания показала мне всю бессмысленность и ненужность нашего мелочного копошения во всех этих денежных делах. Деньги меня больше не прельщали, и я с удовольствием спустил все, что у меня было, на строительство гидроэлектростанции в Тируванан-Тапураме. И сразу же после этого случился первый кризис неплатежеспособности Президента, повергший мир в Первую Налоговую Лихорадку. Добровольцы уходили на прииски Дальнего Запада, столбили участки и собирали налоги.

Их увлеченность и романтизм, кажется, вернули меня в годы моей юности. И я, поддавшись приступу всеобщего энтузиазма, в шесть часов по костромскому времени загрузился в первую электричку на Санта-Крус-де-Тенерифе и отправился за счастьем.

Вскоре появились первые плоды. За полгода я собрал налогов в четыре раза больше, чем предполагал. Мои фискальные способности поразили даже видавших виды корреспондентов «Форбс».

Когда я впервые сделал деньги из воздуха, окружающие меня люди восприняли это как чудо. Потом они к этому привыкли и уже сами частенько просили повторить этот фокус в корыстных целях.

Я учредил Всемирную Академию Производителей Денег. Мои деньги пользовались большим успехом, и с каждым днем множилось число моих учеников. Первыми повторить мой эксперимент удалось ученым из Торонтского центра. Я получил официальное предложение стать гуру министерства финансов одной банановой республики и не замедлил принять его. Вскоре эта республика вошла в число ведущих экспортеров денег.

Однако ученые из Торонтского центра на этом не остановились и провели ряд успешных экспериментов по трансмутации радиоприемников в радиопередатчики. Конечно, удача сопутствовала им во всем, но без помощи и умных советов моего говорящего медведя столь впечатляющих результатов добиться бы не удалось.

К тому времени меня уже это не интересовало. Я употреблял наркотики, стал завзятым наркоманом и поселился в наркоманском раю — Голливуде. Но всему хорошему приходит конец, через два месяца наркотики мне надоели, и я перестал их употреблять.

Последующие два года ознаменовались рядом удачных и неудачных афер в области промышленного птицеводства, однако все это настолько напоминало мою предыдущую деятельность, что я передал управление всеми своими проектами в этой области какому-то энергетическому обществу из Константинополя и удалился в свои ленные владения в Монголии.

Между тем мое здоровье ухудшалось, сказался укус мухи цеце. Я уже не мог столь свободно владеть иностранными языками, слегка прихрамывал и для красоты носил большую сиреневую лысину. Этаким богатым денди я ездил по злачным местам Бурятии, Мордовии и Непала. Там я встретил странствующих маразматиков и полностью погрузился в их магический мир.

Тогда же со мной стали происходить странные явления — я научился составлять бухгалтерскую отчетность в певучем стихотворном размере четырехстопный амфибрахий, я понял суть карточного фокуса с червовым тузом и научился не морщась смотреть на телеграфные столбы. Я с каждым днем становился спокойнее и мудрее. И вместе со мной спокойней и мудрее становился мой налоговый инспектор. Спокойно и мудро он отправил меня на исправительные работы в Париж, где я исправлялся, исправно наблюдая за закатами и ведя дневник наблюдений за природой.

Изредка ко мне приезжали однополчане, но меня бесило их самодовольное отчаяние, и они перестали посещать мою скромную резиденцию в Музее изящных искусств.

Последней моей заботой оставался говорящий медведь, но мне удалось пристроить его в один из мавританских караванов погонщиком, где им был открыт Шелковый путь.

Теперь я живу как все простые люди и наконец-то ничем от них не отличаюсь. По субботам я снимаю ботинки и хожу в тапочках по Лувру, униженный и оскорбленный. Мой гешефт невелик, но позволяет просить милостыню только по четвергам. Никакие суетные дела меня не беспокоят, я наслаждаюсь полнотой и безграничностью моей власти. Каждое утро совершаю пробежки по крыше Пентагона в знак протеста, и в толпе меня не узнать.

Градусника дома не было. Тем не менее Сара была уверена, что у нее температура. Из-за температуры она отменила несколько важных заказов и даже по телефону раза три сказала: «Нет, у меня температура», но ближе к вечеру ей начало казаться, что она всех обманула — просто сонливость, мигрень, вязкая женская дремотность. Чтобы успокоиться и не думать о том, что она подставила коллег (Сара обещала срочно дописать тот пресс-релиз, конечно же), она решила убедиться в том, что у нее действительно температура. К соседям за градусником идти было неловко, к тому же приступ тревоги случился аккурат в полночь. Сара, шатаясь, накинула на ночную рубашку черный кожаный плащ, сунула в карман ключи, кошелек, расческу (она никогда не выходила из дому без расчески) и оказалась в подъезде, уставленном домашними растениями. Лифт вызывать было невыносимо страшно, он даже невызванный угрожающе скрипел где-то вдали, туго ворочался и ржаво гремел пружинами, поэтому Сара, стараясь не наступать на расставленные буквально на каждой ступеньке экзотические растения в нелепых пластмассовых горшочках из-под магазинной сметаны, начала медленно спускаться во двор, отгоняя от себя мысли о том, что она живет — стоп, понятия не имею, на каком этаже, подумай об этом завтра. Оказавшись во дворе, Сара перекрестилась — таким неоправданно вогнутым и болезненно-гулким был двор. Какая-то старушка далеко-далеко шаркала войлочными тапочками об асфальт. В мусорном баке с ворчанием возился голубь. У дома напротив в папоротниковых зарослях мягко рыла землю пятнистая кошка, темный ночной песок шуршал под ее лапами. Где-то далеко милиционер царапал камнем бетонную стену, пытаясь оставить на ней имя своего лучшего друга, которого на этом самом месте девять дней назад пырнули смертоносным ножом бандиты. Из окна третьего этажа тихо-тихо лились помои. Но на землю они почему-то не попадали — исчезали на уровне второго этажа. Сара перекрестилась еще раз, заткнула уши руками и пошла напрямик через двор — к дежурной аптеке, которая находилась в трех кварталах, совсем близко, утешала она себя.