Роберт Хелленга - 16 наслаждений

– Бруно, – говорит она, – так зовут мою собаку, и у мамы был любовник по имени Бруно, Бруно Бруни. Ты знаешь его?

– Конечно, каждый знает Бруно Бруни. Но я голоден. Пошли поедим. Ты расскажешь мне о Бруно и твоей матери за обедом.

После обеда на площади будет тихо в течение часа или около этого. Когда они возвращаются к себе в комнату, доктор хочет спать и готов к сиесте, но Марго готова к игре, к любви. Он позволяет ей себя раздеть.

– Что такое meato? – спрашивает она, стягивая с него трусы.

– Это устаревшее слово, обозначающее отверстие или щель.

– О…

Она целует, щиплет, похлопывает, щекочет, ласкает его, но он не способен на а) эрекцию, б) проникновение, в) осеменение. Он превратился, по крайней мере на данный момент, в того, кем притворялся.

Доктор Постильоне смотрит на женщину, сидящую в такси возле него, время от времени дыша ей на руки, чтобы согреть их, и затем засовывая их ей между колен. С волосами, завязанными сзади желтым шарфом, она выглядит особенно красивой. И сильной, полной силы, как молодая телочка. Очень оживленной, но совсем не напряженной. Так сильно отличающейся от той нерешительной молодой девушки, которую он помнит стоящей на ступеньках Уффици, покинутой своими идиотскими американскими коллегами. Он помнит все умные вещи, которые она произнесла за прошедшие месяцы. И помнит, как ее глаза расширяются от удивления (хотя она знает, что сейчас произойдет), когда он ласкает ее особым образом. Она умна; она интересуется его работой, так же, как и он – ее работой; ее взгляд на жизнь такой же, как и у него, – романтически-реалистичный или реалистически-романтичный. Они получают одинаковое удовольствие от одних и тех же маленьких вещей: таблички на стенах палаццо, отмечающие уровень великого наводнения в прошлом или сообщающие, что какой-то великий человек работал здесь: «Здесь Федор Достоевский написал „Идиота"»; «Здесь Луиджи Бертоли проводил свои бессмертные опыты над насекомыми». Она в восторге от старого розмарина на его балконе, от крошечных артишоков, которые они едят с лимоном и оливковым маслом в траттории «Мареммана», от пестрых коричневых яиц, которые она готовит каждое утро себе на завтрак. Она сама такая же жгучая, как артишоки, такая же свежая, и гладкая, и нежная, и вкусная, как яйца, которые он пробует время от времени, хотя вообще редко ест утром что-нибудь, кроме кофе с молоком.

Конечно же, я был разочарован в любви, говорит он себе. А кто не был? В молодости я влюбился и женился на Изабелле Колонна, дочери римского банкира Игнацио Колонна, вопреки воле ее семьи. Но ее братья в конце концов изменили отношение ко мне, и с их помощью я смог последовать своему призванию и прошел обучение в Институте реставраторов во Флоренции, а затем, после войны, в Кортаулдском институте в Лондоне. Когда через несколько лет стало ясно, что у Изабеллы не может быть детей, я сделал все, чтобы утешить ее. Когда в отчаянной попытке забеременеть она завела череду любовников, я закрыл на это глаза и уши. Когда после почти двадцати лет замужества она решила, что Флоренция слишком провинциальна для нее, и вернулась в Рим, я пожал плечами. Я сделал все, что мог. Как видите, я никогда не позволил этому сломить меня. И кроме того, по причинам, которые я никогда до конца не понимал, я всегда был, не прилагая к тому никаких особых усилий, привлекательным для женщин. Даже когда потерял волосы. Или, возможно, стал еще привлекательнее именно тогда. Итак…

Они пересекают Тибр по мосту Умберто I, и доктор Постильоне репетирует в уме речь, которую он сочинял с тех пор, как они покинули дом его родителей в Абруцци. Это его даймон, его инстинкт счастья подсказал ему сочинить эту речь.

Я всегда был счастлив, Марго. Я был счастлив ребенком в горах; я был счастлив, присматривая за папиным cartohria и помогая маме по хозяйству; я был счастлив, когда уехал в Рим, и когда влюбился в Изабеллу, и когда впервые надел солдатскую форму. Я был счастлив даже в британском лагере для военнопленных в Северной Африке, где я по-настоящему выучил английский язык, и я был счастлив, когда получил возможность учиться в Лондоне в Кортаулдском институте и когда получил первую картину для реставрации – пейзаж девятнадцатого века кисти Джованни Болдони» не из самых моих любимых, однако… Она сейчас на верхнем этаже в Уффици; никто ее не видит, кроме охраны. Но никогда я не был так счастлив, как сейчас. Только одна вещь может сделать меня более счастливым: если ты согласишься стать моей женой.