Трумен Капоте - Луговая арфа

Райли помог мне нарвать последние в этом сезоне цветы, их было уже не так много, и пришлось потрудиться, прежде чем я набрал букетик для могильной плиты – ваш сын вас помнит…

– Я думаю, твоей матери хорошо здесь – она была прекрасной женщиной… суки… в общем… – Последние слова Райли словно хлестнули меня по ушам, кого он имел в виду, свою мать, бедняжку Роуз Хендерсон, что заставляла его прыгать по двору на одной ноге и повторять снова и снова таблицу умножения, или кого-то еще? Хотя мне-то казалось, что своей теперешней жизнью он вполне расквитался с теми тяжелыми деньками своего детства – по крайней мере, у него был автомобиль, который наверняка стоил никак не меньше трех тысяч долларов. Подержанный, возразите вы… Но это был настоящий иностранный автомобиль – спортивная «Альфа-Ромео», которую он купил в Новом Орлеане у одного проворовавшегося политикана, которому светил тюремный срок. Когда мы пылили по дороге к городу, я надеялся, что кто-нибудь увидит меня с Райли в его машине. Но все возможные свидетели еще завтракали или готовились к завтраку – было слишком рано. Мы свернули за угол у церкви, проехались вокруг церкви и наконец припарковались в проулке между конюшней Купера и булочной Катидид. Райли приказал мне оставаться на месте и не высовываться – он обещал вернуться менее чем через час.

Я широко растянулся на заднем сиденье и стал наблюдать ссорящихся воробьев, копошащихся в пучках сена, разбросанных у конюшен.

От булочной исходил запах свежеиспеченного хлеба и всевозможных пряностей, добавляемых в выпечку.

Владельцем булочной была супружеская чета Каунти. Для того чтобы открыть магазин утром в восемь часов, им приходилось начинать работу уже в три часа.

Булочная была тихим процветающим предприятием. Миссис Каунти могла позволить себе лучшие платья из магазина Верины Тальбо. Пока я наслаждался дразнящими запахами булочной, ее хозяин мистер Каунти вышел на крыльцо вспомогательного входа, в его руках был веник, и он собирался вымести мусор на улицу. Я полагаю, что он удивился, увидев на задворках своего магазина машину Райли, и еще больше он удивился, увидев меня в ней.

– Что ты здесь делаешь, Коллин? – спросил он.

– Ничего, мистер Каунти, – ответил я. Интересно, а знал ли он о всей той шумихе, что приключилась с нами?

– Как хорошо, что, наконец, наступил октябрь, – сказал он, потряхивая пальцами перед своим лицом, словно на его пальцах было нечто, что могло определить температуру воздуха. – Знаешь, летом у нас совсем не продохнешь от жары – печки должны работать постоянно. Послушай, сынок, зайди-ка к нам – там тебя ждет имбирный пряник, только что из печи, пальчики оближешь.

Он не был похож на человека, что мог бы задержать меня внутри помещения, а затем вызвать шерифа.

Его жена провела меня в самое сердце своего заведения – в комнату с печью. Вкусные, дразнящие ароматы прочно и надолго оккупировали ее. Да и сама хозяйка источала такую радость и сердечность, словно ничего на свете для нее не было приятнее, чем принимать меня в своем доме. Миссис Каунти нравилась всем – плотная, спокойная женщина с большими ногами, длинными руками, с лицом, на котором отчетливо вырисовывались мускулы и которое было постоянно красным от печного жара, ее глаза были голубыми и уже седые волосы на голове завязаны в тугой узел. Она носила длинный фартук. Ее муж тоже носил фартук – мне приходилось иногда видеть его в соседнем баре, где он в перерыв пропускал кружку пива, не скидывая фартука. В такие минуты в своем фартуке он напоминал клоуна: присыпанный пудрой, мягкий и гибкий, но в то же время несколько угловатый.

Протерев стол, миссис Каунти подала мне чашку горячего кофе и тарелку с бубликами с корицей – как раз то, что любила Долли.

Мистер Каунти спросил меня, не хочу ли я еще чего-нибудь.

– Я что-то обещал ему, но не могу вспомнить, что, ах да – имбирный пряник! – спохватился он.

Его жена кинула на стол большой кусок теста:

– Скажешь еще, пряники – для детей, а он уже взрослый или почти взрослый – сколько тебе лет, Коллин?

– Шестнадцать.

– Как Сэмуэлю, – сказала она, вздохнув, подразумевая своего сына Сэмуэля, которому мы, ребята, когда-то дали кличку Мул, поскольку он был не умнее этого животного. Я спросил, как у него дела, зная, что после того как его в третий раз подряд оставили на второй год в школе, он сбежал в Пенсаколу и там поступил на службу в военно-морской флот.

– Последнее, что мы о нем слышали, это то, что он в Панаме, – сказала она, забивая тесто в специальную формочку. – Он пишет нам очень редко, я уж и предупреждала его, что если он не будет писать домой, то я напишу президенту о его настоящем возрасте – знаешь, Коллин, его взяли во флот потому, что он наврал про свой возраст… Я тогда чуть с ума не сошла, накричала на мистера Хэнда в школе – мол, это из-за тебя мой сын сбежал, поскольку мальчик просто не мог больше терпеть того, что его постоянно оставляют на второй год в восьмом классе, ведь он такой высокий, а в тех классах одна мелкота. А теперь я понимаю, что мистер Хэнд был прав – двигать дальше Сэмуэля было бы несправедливо по отношению к вам, всем остальным, кто в отличие от него делал свою работу как следует. Так что, может, все и к лучшему… Дорогой, покажи Коллину снимки.