Марьяна Романова - Солнце в рукаве

– К черту такие розыгрыши. Что ж я, нелюдь, что ли. – Байкерша рыгнула и почесала коленку. – Ладно, ты делай, что хочешь. Но я бы на твоем месте держала ухо востро.

«Во втором триместре беременности можно немного вина», – сказала Наде врач. Та удивилась прогрессивным воззрениям этой одышливой полной женщины с дурацким перманентом, старомодными серьгами из дутого египетского золота и привычкой обращаться «мамаша» к собеседнику, который заплатил за медицинскую консультацию почти тысячу рублей.

Но совет к сведению приняла – возможно, даже чересчур буквально.

Наливая Наде рубиновую «Вальполичеллу», барменша поджала губы и покосилась на ее живот.

– У нас есть безалкогольный мохито.

Барменша выглядела несчастной и потерявшейся во времени: фиолетовые дреды, грубые ботинки, серьга-шпажка в брови, а самой – за сорок, причем это «за» буквально высечено на грубоватом лице.

Интересно, вся эта мишура – это детство, кончину которого барменша то ли не заметила, то ли не желала признавать, или отчаянный выпад кризиса среднего возраста?

Время – и гениальный скульптор, и беспринципный вандал. Бог отдает ему бесформенный комочек глины, крошечного человечка с лицом рисованной старушонки. Время принимает дар и каждый день трудится над ним в своей мастерской. Нежно разглаживает складочки, расправляет хрупкие позвонки. Вытягивает реснички, пальчики, делает взгляд глубоким, а волосы – шелковыми.

А потом вдруг наступает момент – дурной ли день, экзистенциальный ли кризис, – скульптор отступает от своей Галатеи на несколько шагов и, нахмурившись, смотрит на нее пристально и тревожно.

И понимает, что получилось опять не то. Не то.

И тогда, исполненный тихой электрической ярости, он хватает резак и перечеркивает ее лицо один раз, другой, третий. Сначала морщинки-черточки едва заметны, скульптора это злит. Его агрессия набирает обороты, он берет бесформенную теплую глину, мнет ее в руках и пригоршнями лепит на скульптуру – комок на подбородок, комок на талию. Углубляет линии, заставляет брови сползти к глазам, и взгляд Галатеи, вчерашней бисквитной хохотушки с младенческими ямочками, становится злым. Ее губы увядают и превращаются в лишенные сока лепестки из гербария. Ее груди темнеют, пятки – желтеют, спина медленно сгибается, словно она инстинктивно стремится снова стать зародышем, погрузиться в священный младенческий сон, прижав колени к груди.

Галатея же ничего этого не понимает, она не замечает скульптора и считает его абстракцией. Просто однажды утром выдергивает из челки белый волосок.

Две с половиной недели Данила был прилежным менеджером среднего звена. Рассказывают, у него даже неплохо получалось (хотя Надя была уверена, что преувеличивают). Но факт: однажды вечером он пришел домой, нагруженный пакетами с логотипом дорогого гастронома. А в пакетах – деликатесы, иные из которых Наде не приходилось есть много лет. Например, крошечная баночка осетровой икры – невозможная, возмутительная роскошь. Эта баночка стоила дороже любых ее туфель, дороже коляски, которую Надя планировала купить для малыша, да что там, даже дороже ее простого обручального кольца. Увидев ее, Надя онемела, потом повертела банку в руках, надеясь, что это подделка, а когда убедилась, что все по-настоящему, осела на табурет и прижала прохладные ладони к пылающим ушам. Данила же сиял. Он – хозяин дома. Он – добытчик. Он принес беременной жене дорогую икру. Успешный человек, раз имеет возможность так баловать любимых.

Кроме икры в пакетах была и баночка фуа-гра (Надя никогда не любила жирный паштет, но не говорить же это ему, сияющему), французские теплые круассаны, свежайшее мясо, нежные кругляши моцареллы, сырные пирожные, органический черный шоколад, мини-ананасы, манго…

– Тебя повысили до президента фирмы? – Она с недоумением разбирала пакеты.

– Я же говорил, что все у меня получится. Сегодня была первая зарплата…

Помолчав, он был вынужден оправдать худшие из ее опасений:

– Конечно, с моей зарплаты пока икру не купишь… Немного еще занял у приятеля.

Надино сердце будто ощетинилось, обросло иголочками из темной стали. Это была болевая точка. Данила всегда легко брал в долг. Он обаятелен, как сам черт, у него ясные глаза и ямочки на щеках. Близкие друзья, конечно, знали, что не стоит давать деньги Даниле Гатчину, но вот шапочные знакомые и приятели, которыми он обрастал, как оставленный на земле леденец муравьями, легко расставались с купюрами разной величины. А он клялся вернуть, а потом отключал телефон, врал о тяжелой болезни, даже менял сим-карточки. С некоторыми из его кредиторов, не выдержав, расплачивалась Надя. Так ей было спокойнее. Остальные, в конце концов, исчезали с его горизонтов. Надя боялась, что чьи-нибудь нервы однажды не выдержат и Данилу подкараулят в темном дворе, чтобы объяснить, почему взрослый мужчина должен отвечать за данное слово. Но ему везло, да и не брал он никогда больше тысячи долларов.