ирина Левитес - Боричев Ток, 10

— Подружилась с босяками, — пояснил Валерик.

— А! — потрясенно воскликнула бабушка Соня.

— Моя дочка тоже ходила с босяком. Он имел одну пару штанов, — влезла Бася со своими воспоминаниями. — Я ей говорю: хочу врача. Так сильно хочу врача, нет сил терпеть. Ой-ой-ой! И дочка вышла за врача, шоб он перевернулся! Такой сволочь!

Из Басиной истории логично следовал вывод: нечего лезть в чужую жизнь. Но выводов никто не сделал. К сожалению. Наверное, потому, что на горизонте Нины никакого врача не наблюдалось. Еще не хватало: будет в горло ложкой лазить и лоб щупать.

— Когда к вам приходят мальчики песни петь про тетю Маню и соленый огурец — вам, значит, можно, — попыталась защититься Нина, обращаясь к троюродным сестрам.

— Сравнила!

— К нам нормальные люди приходят. А ты мала еще по свиданиям бегать.

Это уже запрещенный прием. Как что — так сразу маленькая. Лере уже почти пятнадцать, а Жене — семнадцать. А Нина что, не человек? И вечно все ругаются…

— Я не хотела… я думала… я не знала…

— Что вы хотите от бедного ребенка?

— А кто их родители?

— О чем только твои мысли? И где твоя голова?

— Она больше не будет. Нина, скажи: «Я больше не буду».

— А я вам скажу: девушка должна иметь гордость. Если девушка не имеет гордость…

— Немец-перец-колбаса, на веревочке оса! — ни к селу ни к городу в восторге закричал Валерик. Не нашел подходящую к случаю дразнилку. Но и молчать не мог.

И тут Нину осенило. Надо сказать волшебные слова про дорогую мамочку (которые годятся и для бабушек, и для тети, и, наверное, для соседей тоже. Про соседей Иоська ничего не говорил).

— Майне либере моме! — начала Нина, и все замолчали. На лице бабушки Сони появилась мечтательная улыбка. Нина звонко вылепила дальше: — Гиб мир пур керблах амфн бромфн!

И победоносно выпрямилась. Знай, мол, наших!

— А-а-ах! — пронесся всеобщий вздох.

Что было дальше — не спрашивайте. Пришлось дать честное пионерское, что она больше никогда в жизни не пойдет гулять с этими босяками.

Потому что первая половина фразы действительно была про дорогую мамочку. Зато во второй прозвучало категоричное требование: «Дай мне два рубля на водку!»

Эх, надо было спеть про оц-тоц-перевертоц!

Дядя Петя рыбак курицу завел. Чтобы петуху не скучно было. Петух какой-то квелый оказался. Все нормальные на рассвете голосили вдоль Боричева Тока. Начинал рыжий задира из двенадцатого номера, взлетал, хлопая крыльями, на нижнюю ветку шелковицы, так что перезрелые ягоды сыпались градом. Его радостно поддерживали двое пестрых из девятого, напротив. К ним присоединялись крикуны из других домов, неизвестно какой расцветки. Кто знает, какие они там, за высокими заборами? А наш сидел в сарае, думу думал. Хотя ему никто не запрещал выступать в общем хоре. Он выходил, когда хозяйки уже с рынка возвращались, несли тяжелые плетеные корзинки. Оглядывался по сторонам и, по-стариковски покряхтывая, горестно вздыхал: «О-о-о-о-о…» И усаживался в тени под сараем. Дремал. Иногда спохватывался и задумчиво повторял: «О-о-о-о-о…»

Тогда дядя Петя принес с рынка курицу. Привязал ее веревкой за лапку к колышку. И правильно сделал. Чересчур любопытная попалась. Так и норовила клюнуть все подряд. Петух приободрился, отряхнулся от пыли, и в его прежнем безнадежном «о-о-о-о-о…» послышались оптимистические нотки.

Но недолго радовался дядя Петя оживлению в своем птичнике. Солнце раскалило двор как сковородку. Первым сдался петух и опять забился в тень. Следом курица обморочно прикрыла глаза белесой пленкой и забормотала: «О-о-о-о-о…» Научилась у петуха.

Тетя Паша рыбачка села на скамеечку, стала в подол лущить подсолнух и бросать семечки птицам. Она бодро призывала: «Цыпа-цыпа-цыпа!», надеясь пробудить в питомцах жажду жизни, но те даже глаз не открывали. Жарко.

Встрепенулись петух с курицей от грохота. Валерик пробабахал цинковым корытом по лестнице, проскрежетал по булыжникам и шмякнул его посреди двора. Хотелось бы погромче, да трава звук приглушила.

— Чего грохаешь? — обернулась тетя Паша.

— Купаться буду! — объявил Валерик и убежал в подъезд.

Два раза принес воду в маленьком ведерке. Устал. И сандалии промокли насквозь. Нина вытерла воду в кухне. Потом в коридоре. Потом на лестнице. Сама воду носить стала. Половину большого ведра наливала. Целое не поднять. Бегала вверх-вниз. Но вода почему-то сиротливо плескалась на самом дне. Может, корыто дырявое? Да нет, вроде целое. Ромка увидел, внес рацпредложение.