Галина Щербакова - Спартанки

- У вас есть предположение, что могло заставить вашу маму пойти на это?

- На что? - спрашивает Машка. - На спрыгнуть? Ничего! Она сильная, как вол. Ее скинули и увели деньги. Денег в доме нет. Я в долгах по самое никуда в связи с похоронами, а у матери деньги были…

- В квартире ничего не тронуто.

- Значит, он знал, где что лежит. Я не знала, а он знал, - злеет Машка.

- Кого конкретно вы имеете в виду?

- Никого! Она не знакомила меня со своими любовниками. Но они у нее водились. Это мне известно.

- Вам что-нибудь говорит имя Аркадий Сенчуков?

- Это уже древнегреческая история, - отвечает Машка. - Он ее кинул сто лет тому, а она чуть не спятила. Я как раз тогда расходилась со своим. Вместе с матерью нам просто нельзя было находиться. Такой от нас шел пожар.

- Телефон Сенчукова лежал у нее на столе.

- Идиотка! Он же просто бросил ее об землю. Четыре, нет, уже почти пять лет назад. У нас с ней оказалась общая арифметика. Меня тоже тогда бросили.

- Могла ваша мама через эту тыщу лет - четыре с лишним года - позвонить Аркадию Сенчукову?

- С нее станется. Последнее время она, как говорили в старину, забросила чепец за мельницу. У нее все было схвачено, и она хорошо зарабатывала. Она была в победе. Я просто сужу по ее помощи мне и сыну. Мы с ней по жизни конфликтовали всегда, она крутая, а я негнущаяся, но в моей бедности мне без нее бы - крах. Может, на своем гребне она и решила позвонить этому козлу. Поддеть его или там унизить… Она это умела.

- Лично вы его знали?

- Никогда. Мать была чистоплотная, следов за собой не оставляла. И никаких пересечений не допускала.

- Последней у нее была Марина Крылова. Вы знаете ее?

- Без понятия. Вы должны найти убийцу, он же вор. Я перевернула все - в доме нет денег. А они были.

Никоновой было некогда, но она решила сама съездить в квартиру Смелянской. У нее внутри зачесалась некая точка и сказала ей: «Сходи сама!»

По документам следаков, в квартире после гибели Элизабет был полный ажур. Чистота, порядок, все, что надо, блестит. Что не надо - мерцает. Никонова же попала в квартиру, в которой истерически искали деньги. Она как-то очень хорошо увидела мечущуюся из угла в угол Марию, то, как она скрипит зубами от отчаяния и кидается опять и снова в одно и то же место. Секретер - сервант, сервант - секретер. Потом подушки, посуда, книги. Книги, посуда, подушки. Туалет - ванная. Ванная - туалет.

Никонова села в кресло и очень сильно захотела на минуту стать Смелянской. Женщиной в победе, как говорит дочь. Вот она сидит в кресле и смотрит на дом рук своих. Все добротно, все качественно. Кресло поглощает тело, журнальный столик манит хрустальным бокалом. Если протянуть правую руку к стеллажу с хорошими книгами, упрешься пальцами в хорошее виски или в хорошую немировскую горилку. Кстати, они одного цвета. Напитки, в смысле. Так она сидит вечерами. Одна - один бокал. И кресло возле столика - одно. Другое запячено в угол к окну. Его еще вытяни оттуда…

Могла Мария, в панике ища деньги, выпить и оставить этот бокал? Никонова опускает в него пальцы. Ни водка, ни виски не липнут, но пыли соберут больше, чем надо. Бокал чист, он искрится, он счастлив, что его взяли в руки. Так Смелянская сидит вечерами, если одна… Никонова идет к другому креслу. Оно уконопатилось ножками в ковер. Становится ясно, что его давно не сдвигали с места. Никонова идет в спальню, где на большой кровати лежат подушки без наволочек, хорошо смятые и прощупанные Марией. Не найденные деньги не подают знаков, и Никонова начинает думать, что, может, их тут и не было вовсе. Но это тоже странно. На серванте нашли только конверт с гонораром от Марины. У такой женщины, как Смелянская, не могло быть в ходу только полторы тысячи рублей. Всего ничего, около пятидесяти долларов. Для Никоновой - это деньги. Это Никонова на полторы тысячи живет четыре, в натяг - пять дней. Без театров, концертов, без денег на колготки и дешевую помаду. Только на пожрать и мыло.

Могла ли Мария найти деньги и валять перед ней Ваньку? Никакого резона. Деньги в любом случае ее, она дочь. Дочь, не знающая матери. Не взятая матерью в союзницы, ну, к примеру, на случай беды. Вот такой, какая произошла. Была бы у нее, Никоновой, дочь, даже приемная, она бы ей сказала: «Дочь! Если я, не дай Бог, конечно, попаду под трамвай, на несчастный случай у меня есть тысяча долларов (они на самом деле есть у Никоновой), они в конверте лежат в банке, на которой написано «Пшено». Там двойное дно, подковырни его ножом».