Андрей Рубанов - Тоже Родина

Потом ощущение пропало, исчезло, как не было. Опять прочно сомкнулась вонючая, полутемная, зарешеченная, пропитанная страхом Вселенная, оставив в невесомой пустой голове внятную догадку: а вдруг основанием для всякого, хотя бы и временного, благоденствия человека, или группы людей, всегда является чья-то смерть?

Кто, как не мертвые, держат на своих плечах наш покой, нашу сытость и наше равновесие?

Ведь должен же быть (блядь, обязан быть, иначе нельзя!) какой-то смысл в гибели восемнадцатилетнего мальчика, укравшего сумочку у некоей дуры, чья рука, может быть, и не дрогнула, сочиняя в милиции заявление о краже?

Все хорошее кончается, и это кончилось. Продолжалось, может быть, не более полуминуты. Но мне хватило.

Впоследствии размышления о смысле смерти показались мне не более чем рафинированной демагогией. Наверное, все размышления в конечном итоге превращаются в рафинированную демагогию.

Потом был странный, удивительный вечер. Солнечный свет не попадал в нашу хату никогда, но я чувствовал его желтые закатные лучи кожей, они грели меня, проникая сквозь стены и перекрытия. Раскрыл было книгу, хотел читать, но буквы, слова, фразы показались убогими, неспособными выразить тысячной доли сокрытого смысла. Семнадцать сердец бились рядом со мной — я не только слышал их все, но и различал ритмы, проникся героиновой тахикардией грузинского крадуна Бачаны; улавливал, как надпочечники Малыша выкидывают в его кровь адреналин. Я слышал, как стучат когти крыс, бегающих по тюремным подвалам. Я знал, что у вертухая, который дежурит этажом выше, болит зуб, коренной, третий справа, в нижней челюсти. Я ощущал беспокойство охраняемого этим вертухаем арестанта икс, ему светило три года за хранение и сбыт краденого, а под коленным сгибом у него имелся большой фурункул, мешающий ему передвигаться, карабкаться на подоконник и сиплым басом звать меня.

Используя радиатор отопления как ступеньку, я ухватился руками за решетку, силой бицепсов подтянулся и напряг слух. Увидел спускающийся груз, зацепил, втащил, отвязал, развернул, прочел. Братья из родной сто семнадцатой прислали запрет. Что за запрет, удивился я, осторожно распарывая бритвенным лезвием тугой полиэтиленовый кулечек; пригодилась и книга, которую полчаса назад я пытался читать, я вырвал из нее страницу и высыпал туда щепотку зеленой травки.

Мои друзья помнили меня и прислали, для облегчения страданий, дознячок конопли.

Тут же я завернул ее плотно и спрятал в трусы, от греха, а ближе к полуночи достал, забил косяк и выкурил в компании матроса Мальцева.

Все вокруг меня и внутри меня говорило, что не надо курить эту гадость. Все, да не все. Травка на тюрьме — лучший способ отдыха, валюта, лекарство номер один, отдохновение нервов. Я покурил, поразмышлял, помечтал и уснул. Спал крепко и долго. А наутро очнулся с ощущением поражения.

Молился, но не был услышан. Час провел в медитации — бесполезно. Навыки, приобретенные за три недели интенсивной практики, оказались утраченными безвозвратно. Подавленный, вялый и растерянный, я бродил, ища в себе остатки того, что еще вчера переполняло меня, мысленно просил у бога веры, а у космоса энергии, но все ушло, исчезло, истина отвернулась от меня. Вчера я летал, сегодня сверзился на дно. Остались стыд, горечь и досада.

Еще через неделю — я провел ее в мрачной маете — карантин закончился. Никто из нас не заболел. Из восемнадцати человек пятнадцать не вернулись домой, их перевели в другие камеры общего корпуса; навсегда расстался я с Малышом и Бачаной.

Только меня и Мальцева вернули в сто семнадцатую. Друзья позаботились, сунули куму денег.

Его звали Аслан, и он сильно отличался от большинства моих деловых знакомых. Большинство вело себя скромно — этот явно наслаждался деньгами и вид имел самый глянцевый. Молодой — двадцать семь или двадцать восемь — он держался чрезвычайно солидно. Впрочем, уроженцы Кавказа всегда выглядят старше своих лет. Особенно если сами этого хотят. Аслан хотел.

Носил белые костюмы. Сигареты вставлял в мундштук. Может, и в золотой. Я не разглядывал. Я сам в тот год тоже страдал приступами снобизма, в самой острой форме. Курил трубку из корня вишневого дерева и ботинки без кожаных шнурков за обувь не считал.

Ходили слухи, что он с кем-то повздорил, с кем-то серьезным, и перемещался на бронированной машине, вдобавок носил пистолет. Не знаю, что там у него был за пистолет, но всякий раз, когда он приезжал в наш офис, наступал такой момент, когда пиджак невзначай расстегивался и торчащая из-за пояса рукоять деловито поправлялась. Лично я уже два года, как перестал ежедневно таскать оружие, а когда имел при себе — засовывал не спереди за пояс, а сзади, и однажды это спасло меня от трех лет общего режима.