Джоанн Харрис - Темный ангел

Я не ответил. Все мое внимание сосредоточилось на маленькой гробнице: что-то вроде часовни, на крошащемся камне готическим шрифтом красовалась фамилия Ишервуд. Я поднял фонарь повыше, и в дальней стене вспыхнуло витражное окно. У окна стояла полусгнившая скамеечка для ног, обивка из роскошной парчи от времени и сырости превратилась в тончайшее кружево. Моз без труда открыл дверь и руками в перчатках стал выгребать снег и листья, покрывавшие мраморный пол.

– Видите? – спросил он, не оглядываясь. – Вот тут открывается. – Через его плечо я разглядел мраморную плиту, чуть светлее остальных, в которую было вделано железное кольцо. – Там, внутри, должно быть, дюжины покойников, – продолжил Моз, подсовывая под край плиты небольшое зубило. – Черт! – раздраженно воскликнул он, когда зубило выскользнуло из ладони. – Эту давно запечатали, накрепко. Придется отколоть камень.

Ночь вдруг вцепилась мне в горло, как голодный волк. Окоченевшие члены снова обрели чувствительность, я вспотел. Я знал , что́ мы обнаружим в гробнице, когда Моз наконец откроет ее. Затхлый воздух обжег легкие; кажется, я уловил слабый запах жасмина и жимолости…

И тут Эффи шевельнулась.

Я знаю, что шевельнулась, – я видел . Она чуть поменяла позу и уставилась на меня страшными бронзовыми глазами. Говорю вам, я это видел .

Харпер стоял к ней спиной. Ему удалось приподнять мраморную плиту, и теперь он пытался сдвинуть ее, чтобы открыть вход. Он пыхтел, выдыхая бледный пар, точно дракон. Услышав мой крик, он обернулся на дорожку, высматривая свидетелей.

– Она проснулась! Она двигалась!

Харпер нетерпеливо отмахнулся. Но она правда двигалась! Вначале почти незаметно, однако я догадывался о тайной ненависти, что змеей разворачивалась в ее тонком белом теле; ее лицо было лицом моей матери, лицом Присси Махони, куклы Коломбины и мертвой шлюшьей дочери, их губы двигались в унисон, произнося черное заклинание, словно по их приказу разверзнется земля и фонтан крови выплеснется на незапятнанный снег… Наконец и Харпер заметил: сонный поворот головы под темным плащом, судорожно сжимающиеся кулаки. В одну секунду он оказался рядом с пузырьком опия, одной рукой обнял ее за плечи. Она что-то бормотала невнятным голосом спящего ребенка:

– Мо… оз, я…

– Шшш, тише. Засыпай, – ласково сказал он.

– Нет… я не… я не хочу…

Она боролась со сном и постепенно приходила в себя. Голос Харпера в полумраке был нежным, чарующим:

– Нет, Эффи… засыпай… шшш, засыпай…

Ее глаза распахнулись, и в этот миг в ее расширенных зрачках я узрел Око Бога. Я чувствовал, как Его взгляд фокусируется на мне, будто луч солнца сквозь увеличительное стекло. Я видел его безмерное, чудовищное равнодушие.

Я закричал.

Ругаясь про себя, я пытался говорить нежно, успокоить ее. Черт бы ее побрал! Еще пара минут, и дело было бы сделано. Я натянул ей на лицо плащ, чтобы ограничить живительное действие холода, обнял ее и тихо зашептал. Но Эффи быстро приходила в сознание, глаза ее двигались под опущенными веками, дыхание учащенное и неровное. Одной рукой я открыл бутылочку с опием, уговаривая ее выпить несколько капель.

– Давай, Эффи… шшш… просто выпей это… давай, вот умница.

Но я не смог убедить ее принять настойку. Вместо этого – вот катастрофа – она заговорила.

Генри стоял неподалеку; он запаниковал, когда Эффи открыла глаза, и отбежал на несколько шагов к дорожке, но все еще был в пределах слышимости. Я понимал: если она хоть словом обмолвится о нашем плане, Генри, невзирая на свое состояние, моментально догадается и об остальном. Я крепче обхватил Эффи, пытаясь заглушить ее слова.

– Давай, – сказал я настойчивее. – Выпей это и не шуми.

Ее глаза впились в меня.

– Моз, – произнесла она вполне отчетливо. – Мне снился такой странный сон.

– Забудь о нем, – отчаянно зашипел я.

– Я…

(Слава богу, подумал я, она снова засыпает.)

– Слушай, просто будь паинькой, выпей лекарство и спи.

– Ты… ты вернешься за мной, правда… правда ведь?

Черт ее дери! Генри шел назад по дорожке. Я попробовал зажать ей нос и влить настойку в горло, но она продолжала говорить.

– Совсем как… Джульетта в гробу… как у Генри на картине. Ты придешь, правда?

Голос ее в ночи прозвучал неожиданно ясно.

Вы должны понять: я никогда не желал ей вреда. Если бы она еще несколько минут не шумела… на самом деле в этом нет моей вины. У меня не было выбора! Генри уже совсем близко – еще одно слово, и все пойдет насмарку. Все наши усилия впустую. Я не мог заставить ее замолчать .