Джоанн Харрис - Темный ангел

К концу рассказа я дрожал.

– Ты веришь в призраков, Марта? – спросил я.

Я кожей почувствовал, как она кивнула и, кажется, тихо рассмеялась. Этот смех встревожил меня, и я отозвался слегка сердито:

– Нет никаких призраков. Мертвые не возвращаются, чтобы преследовать живых. Я не верю, что люди куда-то попадают после смерти.

– Даже на небеса?

– Особенно на небеса.

– Так значит… – поддразнила она, – ты не боишься мертвых?

– Почему я должен их бояться? Мне нечего стыдиться. – Лицо горело. Почувствовала ли она? – Я не хочу об этом говорить.

– Хорошо, – согласилась она с детской готовностью. – Тогда расскажи мне, как ты провел день.

Я рассмеялся: она говорит как жена!

– Ну правда, расскажи, – настаивала она.

И я рассказал – быть может, больше, чем собирался. Я обнимал ее, как ребенка, и она молча слушала и лишь изредка бормотала что-то одобрительное. Я рассказал ей об Эффи и о том, как стал бояться ее; о своем почти сверхъестественном ощущении, будто я стал призраком в собственном доме; о решении отправить Эффи в психиатрическую лечебницу, где она перестанет быть угрозой; я убежден, говорил я, что она способна меня уничтожить. Эффи теперь знала о нас, хотя я не мог представить откуда, Эффи – враг, молчаливый наблюдатель в тени, дитя-призрак… призрак. Лучше бы она не просыпалась, лучше бы она умерла – Эффи, которая должна была быть мертвой…

Через некоторое время я забыл, что говорю с Мартой, вообразил себя перед престолом Господним, отчаянно торговался с Ним, в Его совершенном тупом безразличии, торговался за свою жизнь…

Я не имел права – теперь я это знаю. Я взял Эффи в жены, когда она была еще слишком молода и не понимала, что такое любовь. Я украл у нее шанс на счастье. Я развратил ее под собственные извращенные вкусы, а когда она мне надоела, решил избавиться от нее.

Я знаю, кто я есмь.

И все же, обнимая Марту, ощущая кожей ее теплое влажное дыхание, я разглядел иную возможность, от которой волоски на руках встали дыбом в острой, исступленной ненависти к себе. Слова, что я говорил Марте, звенели в пустоте черепа, благозвучные и натянутые, как струны невидимой арфы под моими веками.

– Нет никаких призраков. Мертвые не возвращаются, чтобы преследовать живых. Я не верю, что люди куда-то попадают после смерти.

Я понял, что повторяю это вслух, прерывая поток мучительной рефлексии. Но я не помнил ни слова из того, что говорил.

Марта оценивающе смотрела на меня. Лицо у нее окаменело.

– Генри.

Я вдруг понял, что́ она собирается сказать, и вздрогнул под мертвящими лучами ее взгляда. Я заговорил, не важно о чем, о чем угодно, только бы не дать ей произнести слова, слово , что безжалостно вибрировало в воздухе…

– Генри.

Я повернулся. От нее не укрыться.

– Помнишь день, когда ты сказал, что любишь меня?

Я молча кивнул.

– Ты обещал мне. Ты ведь не лгал?

Я колебался.

– Я…

– Ты ведь не лгал?

– Нет.

В голове стучало, рот наполнился горечью, будто я глотнул чистого джина.

– Послушай меня, Генри. – Голос был тихий, манящий, непреодолимый, как смерть. – Ты больше ее не любишь. Теперь ты любишь меня. Правда?

Я кивнул.

– А пока она там, я никогда не буду твоей. Тебе придется вечно прятаться. Всегда приходить тайно.

Дыхание вырывалось из моих пересохших губ в невысказанном полупротесте, но ужасающая ясность ее взора заставляла меня молчать.

– Ты говоришь, она уже знает о нас. Она знает, что может уничтожить тебя. Даже если ты запрешь ее – если сумеешь, – этого может оказаться недостаточно. Она может заговорить, может заставить людей слушать. Ты думаешь, ее родные ей не поверят? Все равно разразится скандал. Грязь прилипнет, Генри.

– Я…

Знание того, что́ она собирается сказать, стеной огня полыхало в голове. Но самое ужасное, я хотел , чтобы она это сказала, чтобы спустила с цепи моих внутренних волков. Любимая Шехерезада! Все плыло как в бреду. Она говорила об убийстве – она говорила о том, чтобы заставить Эффи замолчать навсегда…

На миг я целиком отдался во власть образов, заполонивших сознание, и обнаружил, что меня возбуждает мысль об убийстве – и возбуждение столь жгуче, что почти затмевало мою страсть к Марте… но затем чары Марты вновь завладели мной, и я обвил ее руками, зарываясь лицом в ее сладость и нежность, вдыхая запах сирени и шоколада… Кажется, я плакал.

– Ох, Марта…

– Мне жаль, Генри. Я правда любила тебя, и ты никогда не узнаешь, что́ для меня значили наши ночи…