Марина Аромштан - Жена декабриста

И, может, у Геннадия Петровича тоже есть долги, заставляющие его загонять себя, доводить до изнеможения.

Снимки не умещались на полу, и это замедляло работу. Тогда я стала подвешивать фотографии к бельевой веревке на кухне, с помощью прищепок. Геннадий Петрович был страшно доволен «моим рациональным решением». Назвал меня «золотцем» и сказал, что всегда в меня верил. И время от времени, когда мы оказывались рядом, поглаживал по руке: ему приятно, что я рядом и могу взять на себя часть работы. Одиночество не всегда идет на пользу делу.

В пятницу вечером Геннадий Петрович позвонил Марии Ильиничне и попросил организовать общую встречу: ему есть, что рассказать и показать. И мне вдруг открылось ужасное: усталость и отупение, охватившие меня после всего случившегося, и даже ночные мои обязанности — все это ничто в сравнении с предстоящим. В воскресенье мы с Сережей встретимся. Мы увидим друг друга. Нам придется сесть за один стол — лицом друг к другу — и есть пирожки с капустой. Это невозможно. Это просто невозможно.

Но у меня не было никаких причин отказаться от визита к Марии Ильиничне. Жалкие попытки сослаться на головную боль были сразу отметены:

— Примите таблетку, киса. Это важная встреча, и мне бы хотелось видеть вас рядом. К тому же материалов много. Я рассчитываю, что вы тоже что- нибудь понесете.

«.. Сейчас откроется дверь, и я увижу это мертвое лицо с побелевшими губами. И не выдержу, не выдержу. Я брошусь прямо к нему — опрокидывая табуретки, больно ударяясь об угол стола, — чтобы дотронуться, обхватить руками, коснуться щеки. Но он оттолкнет меня — как чужую: «Сумасшедшая!

Что тебе надо?» И взмахнет рукой, воздвигая между нами стену — прозрачную, гладкую, ледяную стену. Без единой человеческой трещинки, без единой вмятинки, чтобы зацепиться. Я закричу — громкогромко— в надежде, что он услышит. Но голос мне подло изменит, исчезнет, растворится в воздухе — как когда-то…»

— Ася, смотрите, пожалуйста, под ноги! Я не могу вас поддерживать. У меня обе руки заняты. Не хватало, чтобы вы рассыпали коробки.

Сережи не было.

— Ася, вы предупреждали Сергея о встрече?

Невнятное движение плечами — как у паралитика,

не владеющего собственными конечностями.

— Кто-нибудь звонил Сереже? Нужно узнать, ждать нам его или нет.

— Давайте начинать. Опоздает чуть-чуть — ничего страшного. Это ж не партсобрание, в конце концов.

— Все-таки нужно позвонить и уточнить, насколько он задерживается.

Юлька выходит в коридор, к телефону, и через пару минут возвращается. Лицо у нее совершенно растерянное:

— Его нет.

— Но вы попросили передать, что мы его ждем?

— Его вообще нет. Он вчера улетел. В тундру.

— Юля, — Мария Ильинична даже раздражается немного, — какая тундра? У Сережи сейчас сессия.

— Людмила Александровна тоже так сказала. И вообще мне показалось, что она плачет.

Влад бросает на меня быстрый недобрый взгляд. А Мария Ильинична идет звонить опять — и теперь уже отсутствует очень долго.

Он встретил маму из санатория и сказал, что через три дня улетает: оформился разнорабочим в геологическую партию. Для него редкостная удача — вот так, сразу, попасть на Север. Это примерно там же, где когда-то жила бабушка, — чуть выше, если смотреть по карте. Почти историческая родина. Обсуждать нечего. И не надо никому звонить — по крайней мере, до его отъезда. Он напишет сразу, как только доберется до места. И еще просит ничего не трогать в своей комнате.

Людмила Александровна никогда раньше его таким не видела.

— Ну, что жена декабриста, довольна? Доигралась? Все по плану?

Влад смотрит неприязненно. Что б он сказал, если бы знал всю правду?

Он стал обращаться со мной подчеркнуто грубо. Он и раныие-то не был особенно вежлив. Но теперь мягкая насмешка и веселое заигрывание исчезли. Их сменили злая ирония, приказной тон и короткие колкие взгляды. И я не противлюсь, не возражаю, не хочу что-нибудь изменить. Я нахожу в этой грубости болезненное удовольствие. Вдруг открылось, что Влад сильно привязан к Сереже. Что он переживает и мучается в попытках понять, что же произошло.

И эта привязанность Влада заставляет меня чувствовать родство с ним, словно мы оба — члены тайного братства.

И вот я с несвойственным мне смирением семеню с ним рядом, почти задыхаясь. А он специально шагает широким шагом, чтобы я не успевала. А может, он просто занят своими мыслями, не имеющими ко мне отношения: думает, что скажет при встрече Сережиной маме.