Марина Аромштан - Жена декабриста

Мама ходит на цыпочках и смотрит с состраданием: я объявила ей о намеренье остаться старой девой. Я не могу утешить маму — по поводу ее планов на моего ребенка. Да, Леша кажется мне слишком сложным решением. Сложным и мутным. Неприемлемым.

Поскольку я не могу быть булочкой. Какой такой булочкой? С повидлом. Нет, у меня не бред. Просто плохое настроение. И лучше сейчас от меня отстать.

Мама одевается и уходит — по делам. И я наконец остаюсь со своей тихой плохостью наедине. Я буду сидеть, уставившись в стенку, и грустить. Думать ни о чем. О недорисованном снеге. И никто мне не помешает. Даже этот проклятый телефон.

Да кто же такой настырный?

— Д-добрый день! Мо-о-жно Асю Б-борисовну?

— Да! Я слушаю!

— Асюта, ты г-гостей п-принимаешь? Можно п-приехать?

— А это кто?

— Это я, Сергей. Вакулович. Помнишь?

— Вакула? Господи! Ты откуда? С Луны?

— Ну, т-так можно?

— Когда?

— С-сейчас. Я уже рядом.

— Что ж ты спрашиваешь, если уже приехал?

— Д-для п-порядка.

— Хорошо, что хоть для порядка спросил. Что теперь с тобой делать? Заходи.

Вот тебе и тихая плохость. Вакула, значит, едет. Сколько лет я его не видела? Года три?

На третьем курсе института по учебному плану от меня требовалось воспитательное мероприятие. Мне выпали десятиклассники. Я решила поставить маленький спектакль. По стихам поэтов, погибших в годы войны: «О людях, что ушли не долюбив, не докурив последней папиросы». Я тогда бредила этими стихами и думала, что смогу донести и вдохновить. И мы вроде договорились — на классном часе, — что в пятницу соберемся на репетицию, с уже выученными текстами.

— А в-вы в-всех бе-ерете?

Я не сразу сообразила. Не врубилась как-то.

— Конечно. Всех, кто хочет. Кто способен четыре строчки выучить. Ну, или хотя бы стоять на сцене с понимающим лицом.

— Эй, Ва-ва-вакула! Ты тоже, что ли, собрался? — класс наполнился хоровым ржанием.

— С-с-с-с-тихи чи-чи-читать?

— Да, не! Он просто так стоять будет! У него лицо понимающее.

— Гады вы все-таки! Отстаньте от него, — это кто-то добрый из девочек.

— А я тоже пойду. Позырю, как вы там выпендриваться будете.

— Нечего зырить. — Я чувствую некоторую неуверенность и пытаюсь преодолеть внезапную слабость в коленках, — Дело всем найдется. Нужно будет управлять светом, фонограмму включать. Гитаристы есть?

— Е-есть! Вон, Гарик умеет. И Коляныч.

— Да Коляныч ни хрена не умеет!

— А ты слыхал?

— Слыхал!

— Кто здесь Гарик? Ты? Из Окуджавы что-нибудь знаешь?

Мотает головой.

— А из Высоцкого?

— Из Высоцкого могу. «Кони».

— Это не то. Хотя ладно. А подбирать можешь?

Кивает.

— Может, может! Классно подбирает.

— Ладно. Дам послушать пленку. Есть на чем слушать? Хорошо. Завтра я принесу тексты и катушки с записями. Стихи сами выберете — что кому понравится.

— А мне чё покороче!

— Да заткнись!

— Что кому понравится. До встречи.

Ужасные все-таки дети — если можно назвать этих недорослей детьми. Но — как-нибудь. Я уже не могу остановить кино в голове — кто откуда выходит да что говорит. Затихает музыка, гаснет свет…

В пятницу они набились в зал еще до моего прихода — носились между рядами и орали. И кто-то уже залез на сцену — вопреки строжайшему запрету — и пихнул другого, такого же, и опрокинул прожектор, стоимостью в миллион. И мой вопрос, кто что выучил, потонул в общем гвалте.

Потом я пыталась их построить и заставить двигаться в нужном направлении — почти безуспешно. Какая-то девочка, натужно завывая, прочитала выученный стишок. И Гарик изобразил «Коней» — «близко к тексту». Хор пытался решить невыполнимую задачу — спеть окуджавское «А женщины глядят из-под руки». Очень похоже на бременских музыкантов, имитирующих грабителей.

Я честно пыталась выжить: не отвлекаться на шум, гнуть свою линию, выстраивать общую композицию. Начало не может быть гладким. Я, наконец, добилась условной тишины и расставила всех по местам. Тут дверь открылась.

— Эй, Вакула, ты что? Шеей дергать пришел?

— Чё поздно-то так?

— Мы прям стосковались!

Вакула и правда в ответ дернул шеей. И еще раз дернул, выдавливая слова:

— Т-та-ам с-с-сторож дверь з-за-а-пер. Не хо-хо- хотел открывать.

На сцене тут же подхватили это «хо-хо-хо», покатились от смеха.

И я не сдержалась. Я подумала, что они свиньи. Тупые свиньи. Хамы.

— А ну, вон отсюда, со сцены! Всем сесть. Вот сюда.

Посмотрели с удивлением и стали медленно сползать в первый ряд.