Валерий Буланников - Рассказы

За надувшейся бензиновым ветром шторой стоял шестьдесят третий апрель, время от времени напоминая о себе Пивчикову грохотом съезжающих по трубам сосулек. Эдуард сидел в комнате за столом, заваленным кучей просроченных документов, справок и предписаний, перебирал их, сминал, затем опять расправлял. Его пальцы работали механически, а взгляд был направлен, как это часто бывало, внутрь самого себя — в данном случае через свое отражение, проявившееся и раскатанное в лепешку на остывшем боку никелированного электрочайника. Взгляд его был насторожен. Скоро должны были появиться «они». И спасти Пивчикова мог только тайный, но недопроявленный и недооформленный дар. Эдуард пытался найти ключ к его пониманию в темных, извилистых и частично обрушившихся недрах памяти. Пивчиков вспоминал…

В первый раз Эдуард обнаружил свои странные свойства, лежа в детской кроватке. Ему было два с половиной года. Его комната сообщалась с родительской через дверной проем. Дверь однажды сняли с петель и забыли поставить обратно. Эдуард лежал, свернувшись наподобие ушной раковины, и смотрел, как в родительскую комнату внесли большой стол, застелили стол скатертью, заставили скатерть едой. Затем в комнату, принеся с собой шум и холод, набилось множество посторонних — крупных, неуклюжих, пахучих. Эдуард захотел сказать им, что их набралось чересчур, но, во-первых, он не знал, как общаться с чужими взрослыми, во-вторых, рот ему закупорили толокняной «дудолькой», а кровать занавесили бязевой тканью, устроив локальные вечерние сумерки. Так обычно усыпляют канареек и попугаев. Но Эдуард не принадлежал к отряду пернатых, поэтому не уснул.

Он посасывал лактозу и слушал.

Люди, собравшиеся в родительской комнате, звенели посудой, бубнили. Когда кто-нибудь из гостей вскрикивал особенно громко, остальные заходились неестественным смехом (сейчас Эдуард назвал бы его гомерически-опереточным). Чем больше взрослые ели, тем громче становился их смех, и маленькому Пивчикову хотелось узнать, что же там происходит. Не выпуская изо рта соски, Эдуард встал, сбросил бязевую накидку на пол и попытался проникнуть во взрослый мир между деревянных прутьев кроватки. Однако тело маленького Пивчикова оказалось слишком большим, а прутья кроватки — недостаточно гибкими, чтобы состоялось бегство к свободе. Эдуарда заклинило.

В этот миг загремела музыка, гости поднялись шумно и возбужденно. Передвинули стол от центра к стене (несколько предметов при этом скатилось со скатерти на пол) и принялись топать, прыгать, махать руками. Эдуард тоже задергался, освобождаясь от прутьев. Взрослые танцевали друг с другом, маленький Пивчиков боролся с собой.

Вдруг свет погас, словно кто-то накрыл накидкой из бязи весь дом, голоса взрослых стихли, но топот и музыка сделались громче, и в детскую вбежали двое — мужчина и женщина (главные признаки, отличающие одних людей от других, Эдуард уже подмечал). Парочка повалилась на его, маленького Пивчикова, палас, прямо на расставленные игрушки, и принялась кататься по полу, издавая вздохи, охи и стоны. Именно эти истошные звуки вскоре привлекли в детскую еще одного взрослого — мужчину с круглым красным лицом. Действуя с невероятной легкостью и упорством, круглолицый разомкнул пару, оттащил женщину за волосы в угол, куда иногда ставили Эдуарда, после чего возвратился к мужчине, уселся на него, как усаживаются на лошадь, и вцепился руками в горло. Точно так поступал Эдуард, если хотел узнать, что находится внутри его мягких и порядком надоевших кроликов и медвежат. В отличие от игрушек, мужчина сопротивлялся, боролся за голову, пытаясь дотянуться до носа и ушей краснолицего руками и даже ногами, обутыми в блестящие остроносые туфли. Женщина в углу размазывала на лице краску и выла — тихо, но жутко.

Ее страх передался Эдуарду. Маленький Пивчиков выплюнул соску и заорал так громко, как только мог. Он гремел во все легкие, но никто не спешил на помощь: его рев был неотличим от рева музыки. Что касается людей в его детской, то каждый из них занимался своим делом, игнорируя вопиющие реплики Эдуарда: женщина выла, краснолицый всадник скакал, «лошадь» под ним размахивала лакированными туфлями.

Мистерия продолжалась до тех пор, пока пленка не слетела с магнитофонной катушки и в родительской комнате не послышался звон посуды. Мужчины поднялись, поправили рубашки и брюки, затем обнялись, словно после долгой разлуки. И так же в обнимку покинули комнату. Когда мужчины ушли, женщина достала из сумочки помаду, зеркальце и гребешок. Расчесав волосы и нарисовав на лице большой красный рот, она тоже ушла к столу.