Ирада Вовненко - Влечение. Истории любви

Раньше большая белая школа была мужская, а маленькая желтая – женская, и старожилы района рассказывали, что тропа между ними никогда не заносилась снегом более чем на пять минут, но уже лет шестьдесят как большая белая – просто школа, а маленькая желтая – музыкальная.

Соня шла домой и яростно тащила за собой мешок с обувью, иногда она останавливалась и так же яростно растирала истерзанную правую коленку: разорванные колготки и созревающий багровый синяк, завтра он станет черным, послезавтра – синим, а еще через неделю пройдет, у Сони большой опыт по части синяков. Все свободное время она проводила в мальчишеской хулиганской компании, то зависая на заборах, то прыгая по гаражам.

Дома она, побросав влажно-шерстяной кучей зимнее барахло, залезла на кровать, закуталась в одеяло, оставила только небольшое отверстие для дыхания, сделавшись похожей на спеленатого младенца.

– Вот назвали меня Соней, – выразительно сказала она подушке, – вот и не удивляйтесь, пожалуйста, что я всегда сплю... – И закрыла глаза. Ко снам Соня относилась серьезно, выписывала некоторые в специальную тетрадочку, пересказывала их потом товарищам, согреваясь в каком-нибудь подъезде.

Сонина мама, Ангелина Витальевна, была как раз учительница музыки в маленькой желтой школе, бывшей мужской; происходила она из хорошей семьи, большая часть бедных предков ее традиционно упокоились на грустно известном кладбище Сент-Женевьев-дю-Буа, а вот ветвь Ангелины Витальевны – нет, осталась в России, так получилось.

Соня как должное воспринимала простой ежедневный обед с крахмальными салфетками в начищенных серебряных кольцах с монограммой и многими тарелками тонкого фарфора, включая пирожковую.

Ангелина Витальевна, добрейшая и мягчайшая женщина, не настаивала, чтобы вольнолюбивая Соня занималась музыкой, хотя голос девочки был куда как хорош – необычно низкий, завораживающий. На самом деле Соню это расстраивало до поры, никого завораживать она не хотела, басить тоже, а хотела быть как все. Более всего подросток желает быть как все, но у нее этого никогда не получалось. Окончательно определиться со своими приоритетами Соне удалось в шестнадцать лет. У Сони появился кумир.

Она увидела по телевизору концерт Елены Образцовой. Голос этой красивой женщины был невыразимо прекрасен. На следующий день они вместе с мамой скупили все имеющиеся в магазине пластинки оперной дивы, открытки с ее изображением – полумер Соня не признавала.

Разумеется, с недостойными ногтями ничего радикального предпринять не удалось, не хватило времени, и Софья, занимая свое место в хорошей гостевой ложе около сцены, расстроенно сжимает руки в кулаки.

– Разрешите?

Мужчина в темно-сером костюме и странной для вечера ядовито-зеленой рубашке вопросительно смотрит на нее. За его загорелую руку цепляется девушка лет восемнадцати в сверкающем стразами наикратчайшем платье.

«Дочь или любовница?» – мельком думает Софья и привстает, пропуская пару.

Надорванный контролером билет она мнет в руках, перегибая и сворачивая многократно.

– Благодарю вас. – Темно-серый костюм склоняет аккуратно причесанную темноволосую голову.

– Не стоит, – Софья на мгновение замолкает, – право...

Та весна была особенная. Всё и все вокруг были наполнены всеобщей любовью, от телесного и духовного томления воздух в классе ощутимо сгущался и даже пах по-особому. Володька Крючков смотрел не отрываясь на пылающее ухо отличницы Аникеевой, отличница Аникеева четким великолепным почерком строчила письма красавцу Петрову, красавец Петров был равнодушен к девочкам, но ухаживания принимал, коллекционируя любовные записки одноклассниц.

Серега Павловский с незамысловатой кличкой Павлуха смотрел на Соню. Его мать, школьная уборщица и сторож, неодобрительно отзывалась о важной Ангелине Витальевне в длиннополой лисьей шубе, с которой встречалась на собраниях, – буржуйская семейка, говорила мать, торопливо закуривая, вот терпеть я таких не могу.

Серега не прислушивался к материнскому ворчанию, ему было некогда: он зарабатывал деньги. Сразу после зимних каникул он решил, что сделает Соне царский подарок на Восьмое марта – корзину цветов. Даже ходил несколько раз, приценивался в магазин «Цветы Болгарии» на «Горьковской». Там было обморочно тепло и сильно пахло водой. Тонкая, как швейная игла, девушка уворачивала белые розы в красную гофрированную бумагу и беседовала с желтой телефонной трубкой, зажатой между плечом и ухом: «Да... да... ты абсолютно права, но, если подумать, то тоже самое можно сказать и о Валентине...» Облюбованная Серегой корзина с лилиями потянула на сто пятьдесят рублей – огромная сумма, две с половиной зарплаты матери, школьной уборщицы и сторожа. В смятении он удалился.