Яков Гордин - Кавказ

Очевидно, цивилизационный потенциал Римской империи превосходил потенциал империи Российской. Римляне делали покорившиеся народы своими союзниками. “Союзники” – это был юридический термин.

Ермолов писал Меллеру-Закомельскому, явно имея в виду римскую практику: “Здесь нет такого общества разбойников, которое не думало бы быть союзниками России”.

Союзники Рима, принимая на себя определенные обязательства, постепенно вливались в “римский мир”.

Горские племена под союзничеством имели в виду нечто иное – взаимный нейтралитет без всякого посягновения на их традиционный уклад.

Одним из трудноразрешимых противоречий оставалась набеговая традиция. Для искоренения ее требовалась добрая воля обеих сторон. И – главное – длительное время для адаптации горской молодежи к новым представлениям о самореализации.

Ермолов торопился. Он не склонен был ждать и терпеть. “Образование народов принадлежит векам, не жизни человека”, – писал он Воронцову. Но он не намерен был положить жизнь на перевоспитание горских народов. О веках речи не было. Ему нужны были быстрые и очевидные результаты. И если в апреле 1817 года он убеждал Закревского, что “не оружием намерен наказывать, а под покровительством оного наказывать деньгами”, то с осени 1818 года именно оружие и стало главным способом наказания и перевоспитания горцев.

Военные действия шли на всем пространстве Северо-Восточного Кавказа. Сам Ермолов разгромил акушинцев – одно из самых сильных вольных горских обществ Дагестана, – чьи воины пришли на помощь ополчению аварского хана. Последствия побед были традиционны: “Селение Большой Джангутай имело до 600 дворов, и в нем был дом брата Аварского хана довольно обширный.

Все приказано истребить, кроме одной небольшой части селения, которую оставили в пользу пришедшим просить пощады жителей, которые, всего лишившись, должны были проводить зиму без пристанища. От них узнали мы многие подробности и что Гассан-Хан имел немало войска, ибо в помощь к нему приходили живущие на Койсу народы”.

Начиналась консолидация сил сопротивления завоевателям. Пока это был бессистемный процесс, но Ермолов вполне оценил опасность тенденции.

“На другой день послал я отряд разорить селение Малый Джангутай 200 дворов, но дальше не пошел, ибо выпал глубокий снег и начались довольно сильные морозы. Старшины многих деревень пришли просить помилования, и мне приличествовало даровать пощаду”.

Алексей Петрович еще надеялся, что акции устрашения приведут к тотальной покорности…

Надо оговориться – поскольку мы не пишем, так сказать, регулярной истории войны на Кавказе в ермоловское время, – у нас, как было сказано, другая задача, то нет необходимости придерживаться строгой хронологичности. Для нас важнее смысловая логика сюжета.

6 января 1820 года, после очередного рейда на Акушу, Алексей Петрович писал Денису Давыдову:

“Любезный брат Денис!

Как житель Азии, неловкий и одичавший, из мрачного Дагестана нашел время писать к тебе, пирующему между друзей, среди шумных веселостей контрактов (съезда командиров частей и соединений главным образом для решения хозяйственных проблем. Знаменитые киевские контракты, которые члены тайных обществ использовали для координации своих планов. – Я. Г.). Но, любя тебя, забыл неприличие времени… Мне остается прибавить, что я приятное лицо мое омрачил густыми усами; ибо не пленяя именем, не бесполезно страшить наружностию. Здесь всякое безобразие у места… Я многих, по необходимости, придерживаюсь азиятских обычаев, и вижу, что проконсул Кавказа жестокость здешних нравов не может укротить мягкосердечием. И я ношу кинжал, без которого ни шагу. Тебе истолкует Раевский (Александр Николаевич Раевский, сын знаменитого генерала и родственник Ермолова, полковник в отставке, сопровождавший Алексея Петровича в этой экспедиции. – Я. Г.) слово канны (кровная месть. – Я. Г.), значащее взаимную нежность. Они здесь освящены законом, утверждены временем и приняты чистейшею нравственностию. Я думаю ехать нынешнею зиму в Петербург и приготовляюсь на оныя. Не обвините меня, если я появлюсь в панцире. Тут плохо будет со мною разделываться… Еще скажу тебе, что половину каждого года, иногда и более, проживаю в лагере, шатаюсь по горам, неприятели повсюду, измены рождаются новые на каждом шагу, спокойствия нет, трудов много, славы никакой ‹…›.

P. S. Посылаю тебе приказ мой в войска. По сему предмету хвастать нечем, в старину все выболтано, но хочу, чтобы видел ты, что не многие cмели называть солдат товарищами, и еще менее печатать то, когда прочитываемо оно бывает”.