Алтай 2009-01

Логика Государя была простой, но на его аргументы Яковлеву не удавалось найти такие же убедительные опровержения. Он лучше других знал, что все революционеры, вернувшиеся после отречения Государя в Россию, жили за границей на иностранные деньги. Это подразумевалось как бы само собой. Но это же ставило теперь под сомнение искренность тех, кто делал революцию.

— Теперь уже поздно говорить об этом, — не то с сожалением, не то просто констатируя свершившееся, сказал Яковлев. — Надо думать о том, что делать дальше.

— Пока не наступит единения народа и власти избавиться от хаоса в государстве невозможно, — твердо заявил Государь.

— Вы это знаете лучше, чем я, — сказал Яковлев.

Государь отвернулся и с безучастным видом начал смотреть на покрытый редкими кустами тальника берег Тобола. Рыжая прошлогодняя трава на обочинах дороги уже обсохла, но в кустах кое-где еще лежал серый, ноздреватый снег. Яковлев пожалел о своей последней фразе, он понимал, что она задела Государя. Ему хотелось смягчить впечатление от внезапно вылетевших слов, однако он не знал, как это сделать. Но Государь, повернувшись к нему, заговорил сам.

— У меня в голове не укладывается то, что немцы сейчас в Новочеркасске и Ростове, — сказал он. — Что им отдали всю Украину. При мне за три года войны они не сумели занять ни пяди русской земли.

— У меня тоже не укладывается, — искренне признался Яковлев.

— Тогда на что надеются большевики?

— На то, что в Германии тоже произойдет революция, — ответил Яковлев.

— Вы думаете, она произойдет и в Германии? — с усмешкой спросил Государь.

— А почему бы и нет? — сказал Яковлев. — Немцы устали от войны не меньше нас, я в этом не сомневаюсь.

— Да, но наших войск нет ни в Кенигсберге, ни во Франкфурте, Германия не платит нам контрибуций.

— Вы хотите сказать, что Россия платит контрибуции Германии? — спросил Яковлев.

— Вне всякого сомнения, — спокойно произнес Государь. — Ни один мирный договор не подписывается без пункта о контрибуциях, которые должна выплатить побежденная сторона.

— В Брестском договоре этого нет, — убежденно заявил Яковлев.

— Значит, этот пункт включили в дополнительный протокол к нему, — сказал Государь. — Поверьте мне, я это знаю лучше вас.

Яковлев замолчал. Затевая разговор, он думал сказать Государю правду о России, которую тот, по его мнению, не знал. Но оказалось, что Государь знает гораздо больше его. Яковлев чувствовал, что помимо своей воли начинает симпатизировать этому человеку в военной форме без погон, сидящему рядом в простой крестьянской повозке и вот уже несколько часов разговаривающему с ним, как с равным. «За что же его хотят судить? — подумал он. И тут же ответил сам себе: — За то, что амбиции других политиков так и остались амбициями, за неудачи генералов и министров, за хаос революции, после которого людям придется приходить в себя многие годы. Только на одного царя можно свалить ответственность за дела всех, кто вел страну к катастрофе. С других не возьмешь и горсти волос, даже если эти волосы придется брать вместе с головой. Какая же ноша лежала на нем все эти долгие годы?..»

Яковлеву захотелось сделать для Государя что-то доброе, такое, что хотя бы немного утешило его кровоточащую душу, но он ничего не мог предложить ему. И вдруг он вспомнил, что за весь сегодняшний день Государь еще ни разу не закурил.

— Ваше Величество, — повернувшись к Государю, сказал Яковлев: — хочу задать вам нескромный вопрос. Вы не курите потому, что не хотите причинить неудобство мне или для этого есть другая причина?

— Я сделаю это на остановке. Ведь не будем же мы скакать, не останавливаясь, до самой Тюмени?

Яковлев поднял руку и Гузаков тут же подъехал к нему.

— Как только увидишь хорошую полянку, распорядись остановиться, — приказал Яковлев. — Пора сделать привал.

Гузаков выпрямился в седле и поскакал в голову колонны. Через несколько минут лошади, свернув на чистую, сухую поляну, остановились. Яковлев, поведя плечами, скинул на сиденье заляпанный грязью дождевик и вылез из повозки. За ним последовал Государь.

— Надо узнать, как себя чувствует Александра Федоровна, — сказал Яковлев, и они направились к карете Государыни.

Александра Федоровна уже открыла дверку и высунула ногу в аккуратном коричневом сапожке. Николай подал ей руку, и она спустилась на землю.

— Это ужасно, Ники, — сказала она по-английски. — У меня болит каждая частичка тела. Мне кажется, по такой дороге мы можем не доехать живыми.