Лев Ленчик - Трамвай мой - поле

— Кого?

— Собак.

— Что же ты делаешь? Ты же всю меня обоссал!

— И остаётся мучительный вопрос, могут ли народы прийти на этой земле к праведному и прекрасному обществу?

— Думал, наберу булыжников полную корзину, приду к обкому и поразбиваю в нём все окна, потом подожгу.

— Ну как им, сукам, не стыдно сообщать по телевизору о том, что президенту операцию на жопе сделали?

— Свободу и права человека гарантируют лишь начала, имеющие сверхчеловеческую природу.

— Только влюблённый имеет право на звание человека.

— Предполагается в теории…

— Кем предполагается, господа?

— Предполагается в теории, что любовь есть нечто идеальное, возвышенное, а на практике… нечто мерзкое, свиное…

Когда же это было?.. Когда же это было?.. Когда?

Сколько помнит себя Костя, он в дом к Малому никогда не заходил.

А тут зашёл. Клавка, мать Малого, была дома. Вся причепуренная, весёлая, в свежей, как всегда, пышной завивке.

— Ах хлопцы, хлопцы, ничего-то вы в этой жизни не смыслите. Ничей-вошеньки!

Она только что проводила своего нового капитана и была немного под мухой.

— А главное в жизни — любовь. Не будет любви — не будет жизни. Так и знайте. И говорит вам это не какая-то Фаина Ёсиповна, а говорю вам это я, Клавка, простая русская баба.

— Ну, будет тебе брехать.

— А если хочешь знать, мой сыночек дорогой, брешут собаки. А мать не брешет никогда. Мать знает, что говорит. А то сразу «брехать»!.. Вот скажи, Костик, ты тоже так грубо с маманей своей обходишься?

— У Костика мамани капитанов нет.

— Ну вы подумайте только! Да при чём здесь капитаны?

— При том.

— Сыночек, Витёк, да что с тобой?

— При том, что не знает она, что в жизни — главное. Ей капитаны не разбрехали.

— Она-то, может, и не знает. Но хозяин её ещё как знал. Ох и знал!.. Тот-то уж знал, так знал!

— Вы о чём, тёть Клава?

— А то ты, бедненький, не знаешь? О том же!.. О том, что батько твой за любовь жизни не пощадил. Или ты думаешь, он порешил её так себе, с бухты- барахты, за гулькин нос?

— О чём вы?!!

— «О чём? О чём?» Да будет тебе Исусика ломать. Ты! Ты ему дорогу перешёл! С тобой она, царствие ей небесное или что там у них у евреев… С тобой она снюхалась! Вот и пеняй!..

Весь этот вечер и всю эту ночь лил дождь. Лил дождь… Лил дождь…

Весь этот вечер и всю эту ночь лил дождь и буйствовал ветер. Костя бродил по пустынным улицам, думал о том, что хорошо было бы сейчас схватить какой-нибудь менингит или воспаление лёгких и умереть.

Было холодно. Ошалело метался ветер, растолчённым стеклом лупили по лицу пучки дождинок, раскачиваясь, скрипели на столбах фонари, трещали надломленные ветви акаций и каштанов и, продираясь сквозь кроны, падали на землю. Эти скрипы и трески, и скрежеты, подхваченные и усиленные завыванием ветра, шумом дождя, сливались в тягучий нескончаемый стон.

До нитки промокший, Костя набрёл на беседку в Лунном парке, неподалёку от Потёмкинской лестницы, забрался на стол, свернулся на нём калачиком и пролежал так до утра. Раздёрнутыми глазами смотрел он в ревущую толщу тьмы, изредка прошиваемую разрядами молний, и впервые в жизни не боялся ее.

Он хотел умереть.

— Что же он? Умер?

— Умер.

— А ты?

— А я — трамвай.

— А трамвай?

— Поле.

— А поле?

— Человек.

— А человек?

— Бог.

— А Бог?

— Дьявол.

— А Дьявол?

— Я.

— А трамвай?

Chicago, 1987