Дэвид Эберсхоф - Пасадена

Соборная бухта лежала почти в миле южнее «Гнездовья кондора», за Джелли-Бич, где в теплой летней воде, точно белые призраки, висели похожие на шлемы парусники. Сколько Линда себя помнила, Дитер не разрешал ей туда плавать, а Эдмунд все время пугал: «Смотри, медуза ужалит — без ноги останешься!» По своей натуре Линда всегда шла именно туда, куда проход был запрещен, но тут она прислушалась к совету — мало кого она боялась так же, как медуз. Существо без цвета, без тела, пузырь, который даже в руку не возьмешь! Она все время приставала к Эдмунду: «Ведь медуза совсем пустая; ну как же она может меня ужалить?»

Накануне было полнолуние, и прилив на Джелли-Бич был таким низким, что не дошел до берега и оставил только лужи, которых Линда не видела почти год; из них торчали красноротые анемоны, а дно, точно мостовую, усеивали морские ушки. Далеко в волнах Линда заметила маленький оранжевый шарик; она пригляделась и заметила другой, а потом и еще один. В сумерках она видела, как в лужах и дальше в океане плавает много таких шариков — ей показалось сначала, что несколько десятков, но потом она поняла, что их несколько сот или даже тысяч; они виднелись до самого горизонта, раскрасив воду цветными точками, яркими, будто рыбы-гарибальди. Их становилось все больше и больше, как будто в небе кто-то открыл огромный ящик с апельсинами. Брудер поднял один апельсин с песка. Он высоко подбросил его, и вместе они смотрели, как плод описал дугу, шлепнулся далеко в океан, исчез из виду, появился на поверхности и закачался на воде, вовсе не собираясь тонуть.

Линда спросила, откуда здесь апельсины, и Брудер ответил:

— Крушение.

Океан был уже усеян апельсинами, их заметили пеликаны и, громко хлюпая, принялись нырять за ними — наверное, подумали, что это какая-нибудь редкая рыба. Апельсины один за другим исчезали в их черных подклювных мешках. Как же так — прекрасный день, и вдруг крушение? Может, это грузовик перевернулся на мосту над Агва-Апестосой, и апельсины просыпались сначала в лагуну, а потом их вынесло в океан.

Вдалеке, у одной из луж, они заметили фигуру в широкополой шляпе. Человек, нагнувшись над водой, что-то выбирал, отшвыривал ногой апельсины, переворачивал ракушки и крабов. Линде показалось, что это маленький мальчик, хотя точно она не могла сказать. Она не узнавала, кто это, — в деревне все менялось очень быстро; она могла идти по берегу и встречать людей, которых никогда не видела, которые приезжали на машинах из Эскондидо и Хулиана, чтобы поплавать, порыбачить или побегать друг за другом в прибое. Тот мир, который, как она думала, принадлежал ей одной, быстро захватывала беспокойная толпа чужаков, которые чадили своими машинами, портили песок своими сандалиями, оставляли всюду оберточную бумагу и пепел от своих трубок. «Океан за нами уберет», — говорили они.

— Он что, нам машет? — спросил Брудер о мальчике, стоявшем в луже.

Линда не могла сказать точно; он был от них футах в пятидесяти, а лицо его скрывала белая соломенная шляпа. Он быстро махал ладонью, и Линде было непонятно, то ли он приветствовал их, то ли что-то нашел — может быть, раковину с жемчужиной размером с детский кулак; или он просил о помощи, попав ногой в нору мурены. Человечек махнул еще раз, теперь уже всей рукой, и тут уже Линде показалось, что он улыбается. Ей даже показалось, что она услышала вскрик, но над водой гудел ветер, о берег бились волны, а чайки кричали так беспокойно, как будто что-то потеряли.

— Слышал? — спросила она на всякий случай.

Брудер покачал головой. Он ничего не слышал и хотел лишь одного — скорее добраться до Соборной бухты.

— Быстрее. Может, ее там уже нет, — сказал он.

— Да кого?

Брудер положил ладонь Линде на талию; она знала, что ладонь его размером с ее лицо, — как-то он поднес руку к ее носу, так что мизинец достал до одного уха, а большой палец — до другого; через его растопыренные пальцы она тогда увидела, как Эдмунд отвел глаза в сторону.

Апельсины, плавающие в океане, опечалили Брудера — он понимал, откуда они здесь взялись и какая ошибка привела к такому прискорбному итогу. В березовой роще там, во Франции, он обещал хранить секрет и не мог сказать Линде, что эти апельсины связаны с ним… или нет, с ними — с ним и с Линдой. Когда Брудеру было неспокойно, он напоминал себе, что терпение, и только терпение — это дорога в будущее, и усталое сердце сразу начинало биться ровнее.

Соборная бухта была небольшим заливом, вода там все время кипела на быстрине, а берега были усеяны камнями размером с картофелину. В самой глубине залива валуны, покрытые бархатным мхом, привлекали целые стаи зеленоглазых мух. Скалы возносились прямо из воды, а наверху, на самом ветру, стояла заброшенная лютеранская церковь; ее деревянные стены давно прогнили, некоторые доски бездомные, бывшие владельцы ближних ранчо, вырвали с мясом, чтобы развести огонь. В боковой стене бухты виднелся небольшой проход с аркой, низкой даже для маленького ребенка. За проходом открывалась тесная пещера, освещаемая круглым отверстием, похожим на розетку; она была даже меньше, чем класс в школе мисс Уинтерборн, но потолок в ней был сводчатый, а напротив входа лежал плоский камень, похожий на алтарь. Линде было лет семь или восемь, когда как-то раз, в низкий прилив, она набрела на эту пещеру — совсем случайно, когда гуляла вокруг «Гнездовья кондора». Она навсегда запомнила свой детский восторг, когда заглянула внутрь и увидела, как косые солнечные лучи падают прямо на алтарный камень. Это было похоже на маленькую церковь, на собор кукольного размера, которые она видела у Дитера в книжке о немецких католических соборах; книжка была с картинками, прикрытыми тонкой бумагой, а на картинках соборы Кёльна, Дрездена, Лейпцига, какого-то города под названием Мюнхен. Кто-то раскрасил картинку цветными карандашами. Каждый собор на картинке освещал такой же косой солнечный луч, какой она видела в маленькой пещере на берегу. Это необыкновенное открытие — подумать только, церковь на берегу, целый собор в пещере! — настолько взволновало ее, что она бегом пустилась назад, к «Гнездовью кондора», чтобы скорее поделиться с Эдмундом. На бегу она решила, что назовет это место Соборной бухтой. Она неслась так быстро, что ее сердце чуть ли не билось о платье, и когда наконец вбежала в комнату, где на кровати лежал Эдмунд, с сельскохозяйственным словарем в руках, то не могла сразу подобрать слова, чтобы рассказать об этом чуде.