Дэвид Эберсхоф - Пасадена

Мухобойка мисс Уинтерборн била по рукам Зиглинду так часто, что ей было уже не больно; в прошлом учебном году мисс Уинтерборн как-то целый день хлестала Зиглинду, но никто не услышал от нее ни звука. Зиглинда сидела совершенно прямо и величественно, протягивая руку для очередного шлепка, как принцесса для поцелуя. Ее переполняла гордость, что она такая умная, уж во всяком случае, гораздо умнее, чем противная мисс Уинтерборн, умнее любого ученика в этой кишащей мышами школе, а особенно умнее Шарлотты Мосс, которая вечно сосала концы прядей своих волос и просилась написать еще одно домашнее сочинение. Так Зиглинде казалось до самого последнего школьного дня, до той минуты, когда мисс Уинтерборн последний раз в году прозвонила в звонок, подошла со своей мухобойкой к Зиглинде и звонко шлепнула ее по щеке. Потом мисс Уинтерборн еще раз прозвонила в звонок, и Зиглинда, как ни сдерживала себя, разразилась слезами. Зигмунду тогда пришлось нести ее домой на спине.

Теперь был август, фигура мисс Уинтерборн замаячила на горизонте, и Зиглинда не могла понять, что для нее может быть более серьезного.

— Война… — начал Дитер.

— В Европе, — подхватила Валенсия.

— Германия кашу заварила.

— Что это значит? — спросил Зигмунд, мгновенно проникшись всей серьезностью этой новости.

— Это значит, что мир изменился на наших глазах. Один-единственный длинный день — и все. Значит, нам тоже придется меняться.

— А мы-то здесь при чем? — спросила Зиглинда.

— Германия теперь враг, — ответил отец.

Зиглинда не услышала, что он сказал, потому что думала о том, сколько лобстеров будет у нее в ловушках: в это время должно быть штук по шесть, не меньше. Она уже прикинула, сколько может выручить за них в цехе, где потрошат рыбу, и сколько центов она оставит себе. Она копила на фетровую шляпу с белоснежным орлиным пером, которая лежала в лавке Маргариты; откладывать деньги ей нужно было бы, наверное, целый год, но она твердо решила стать ее владелицей. Раз в месяц она заходила к Маргарите, надевала шляпу, вертелась перед зеркалом и важно говорила, что как-нибудь обязательно зайдет и купит эту «шапо», — она даже называла ее по-французски.

— И почему это ты думаешь, что эта заваруха в Европе коснется и нас? — спросила она отца.

— Зиглинда, девочка, — сказала Валенсия, — мы обо всем мире говорим. Мир в опасности.

— Мне все равно.

— Ты замолчишь или нет? — оборвал ее Зигмунд. — Пока по башке не получишь, ни о чем серьезном думать не можешь.

Она все время задирала Зигмунда, но он поставил ее на место, и ей стало очень плохо, гораздо хуже, чем даже когда ей доставалось от мисс Уинтерборн. В свои одиннадцать лет она изо всех сил любила брата, точно так же как другие девочки любили лошадей или отцов.

— Нам нужно кое-что поменять, — продолжил Дитер. — И в первую очередь — имена, а то к нам будут плохо относиться.

Зиглинда никак не могла взять в толк, почему из-за того, что какие-то там немцы хотели драться с какими-то там бельгийцами на горчичном поле, ей теперь придется менять имя. Ее немецкое имя значило для нее все — такое было только у нее, и ни у кого больше, ей нравилось произносить его отрывисто, точно отдавать команду. У нее чуть было не вырвалось: «Ну а где эта Германия?» Только она и сама знала где: гораздо дальше, чем родина ее матери — Мексика.

— Как же мы их поменяем? — спросил Зигмунд.

— Мы больше не Штумпфы. С сегодняшнего дня мы берем фамилию Стемп.

— Стемп? — воскликнула Зиглинда. — Да это почти как штемпель на марке!

Валенсия взяла ее за руку и начала говорить, что все девочки мечтают о том, как вырастут и сменят фамилию. «Только ты сделаешь это раньше остальных», — уговаривала она.

Но Зиглинда вовсе не мечтала об этом и сердито сказала:

— Это значит ставить штемпель на мозг? Вот возьму его и буду ставить, ставить и ставить тебе на голову, пока не умрешь.

— Перестань, пожалуйста. — Зигмунд осторожно погладил ее по руке.

— И потом, Зигмунд… Теперь мы все будем называть тебя Эдмунд.

— Вот и хорошо, — откликнулся он.

Ему исполнилось семнадцать лет, у него над губой уже пробивались усы, на ногах тоже появился пушок, а от подмышек остро пахло мускусом.

— Эдмунд? — воскликнула Зиглинда. — Вот это да — Эдмунд! Посмотрите-ка! Ха-ха-ха!

Все посмотрели на нее, и она вдруг увидела себя в каждом из членов своей семьи. До нее дошло, что Штумпфы из «Гнездовья кондора» не были ни мексиканцами, ни немцами. Они были калифорнийцами, и история этого уголка земли стала и их историей тоже.