Анатолий Ливри - Апостат

— Суши, — выговорила Лидочка с колокольцем отчаяния, точно Гераклит, взывая — чрез века и посредством апостола Муравьёва, — к эфесским фельдшерам об иссушении перед самым своим кизячным покаянием. Пирамида, долго сдерживаемая нижними лидочкиными конечностями, распалась, и мачеха Алексея Петровича обнаружила способность к произведению из одного чудовищного розового зоба целой троицы крепеньких бланжевых подбородков (каждый из них был учетверён, стираясь и прозрачневея, стеклом). — И бутылку в сто долларов! — довершила Лидочка метаморфозу, ворча, и беря самое себя, аккуратно, как совок с выметенным из-под комода сором (не рассыпать бы!) за самую верхнюю складочку — точно определяя степень излагаемой просьбы. И долго ещё боролась она с извивавшимся японцем, куртуазно вырывавшим у неё меню, словно Алексей Петрович заказал не кордильерской лозы, а коктейль, присоветованный Риббентропом — Скрябину, с рибейраковым, сладко-бретёрским выражением кисти. Наконец, позабывши от удовлетворённой корысти (а она — сродни Эросу Банальному) заградить их ширмой, хозяин засеменил, мягко скользя, почти не отнимая подмёток от паркета, к кухне, бросив девицу Гарлин, которая, придав своему овечьему лицу начальную стадию пандорова любопытства, откупорила безгазового Св. Пилигрима (преобразивши его клобук в шлем всадника со вздёрнутой к ламанчевым чайкам ясеневой клюкой) и разлила его по стаканам, просопевши троекратно, словно минеральная струя вызвала течку в ноздревых лабиринтах, и понесла порожнюю бутыль, понурившись, будто отвергнутая эпонтом факельщица, — а из-за острого локоточка её, упиравшегося в мелкие семибесовы рёбрышки, видилось, как хозяин гремучим шёпотом пролаял заказ скуластой гарпии в буклях, сей же час схватившей мясницкими руками прокрахмаленную, яликом набрякшую пилотку, водрузила её набекрень (будто копируя моду германских ордынцев) и по плечи погрузилась в свою, пыхтящую паром адовых променад пасхального Фауста кухню с медной перегородкою, откуда пучил глаза сомнамбулы скончавшийся от ожирения сом, сохранивший спираль профессорского уса. Молниеносно с левого ширмового фланга торжественно, грациозно, по-танцовщицки, отчаянно напоминая кого-то Алексею Петровичу своими зверино-садовыми ухватками, выплыл (апогей рестораторской лояльности!) длиннобровый негр в белоснежном японском обмундировании да с востребованной бутылкой, — неся её, как Монтгомери пику, — и харатейным пальцем поддерживая её за самое дно глыбкой пипочки: в каждом афроамериканце Алексей Петрович выискивал черты изящно-высшей человечности, словно обилие пигмента с неким керамическим оттенком выделяло их из сонма записных теней, — знак избегнутого Тартара, исходившее ещё влажным солёным дымом орфеево тавро.

Блики плавно соединились на покатом плече незнакомки, и она замерла, мавританской этикеткой к Алексею Петровичу, истово благодаря ката, уповая на волшебство, на Бога, на его посредников, или, по крайней мере, на искупление — иными словами: на привлечение внимания Манов драгоценностью крови своей. И просчиталась! А ведь сколько в ней форелева изящества! Сколько беловыева поклонения Ифигении спиралевому ножу — тоже негру! Всё напрасно!

Пробка выходила тихо, не сопротивляясь, насквозь пропитанная красным, как стрела из сен-себастьянова паха — гиппократова заповедь лучнику: не повреди! Гримаса разочарования Алексея Петровича сопровождалась у Лидочки наплывом неподдельного слюдяного советского ужаса: «Неужто он забракует бутылку?!»

Он забраковал бутылку (приложившись к вину устами — отдавши должное отмирающему, даже в Галлии ритуалу), и негр, зажавши в кулак её скальп, глядючи в кровоточащее око сосуда, повлёк королевский труп в предвкушении следующего, оказавшегося счастливым опыта.

— И то верно. Сто рублей за бутылку плочено, можно и поменять. — от изумления русифицируя Франклина и приглаживая зверски распушившуюся бровь, сообщил, нет, скорее, доложил Пётр Алексеевич, нависая над Лидочкой, энергично теребящей лямку бюстгалтера и участвуя в этом процессе обеими руками, вновь образовавшейся троицей подбородков и даже ступнями, неудачно покушавшимися на самбу, во время исполнения коей её стул открыл недюжинный талант к кондаку.

— Для наших русских клиентов! Иван Реброфф! — понял Алексей Петрович, схватывающий, оказывается, фаршированное японским акцентом американское наречие лучше чистого говора янки. «Вдоль па ма-а-а-а-атушке, па Волге…», — заэдипило под аккомпанемент лидочкиного стула бородой отягчённое горло потамолога, а девица Гарлин, елейно поглядывая на внезапно народившихся нуворишей, раздавала уже совсем бесноватой детворе по очередному инструменту, предназначенному — для извлечения из него звуков — опорожнению. Как человек простецкий превращается в пророка перманентным опрастываньем желудка! Гул на миг притих, и вдруг нарастая, перешёл в триумфальный стон. Иерихон стремительно рушился. Роза самокатящимся колесом пересекала палестинскую пустошь, а Ребров принимал, тотчас торовато их раздаривая, русские лавры эпохи Корнилова, при этом дробно давя плоды.