Анатолий Ливри - Апостат

Голому, колюческулому Алексею Петровичу с непривычки сдавалось, будто от щетины голова его разбухла, округлившись, и, поочерёдно прикладываясь к маслакам исподами ладоней (только затем, мыслью прокалывая пелену и добираясь до скучного уже акта, понимал соотношение каждого кольчатого прикосновения с «давай!» негра), он чуял, упиваясь им, как смертник столярными (позади оставившими плотников) хлопотами палача, весь протяжный, с натужным нажимом на пенультьему «у-у-у-ужас» (и отголосками второго слога и трубном жужжании с шипом, точно отцов дом прочищал ствол бронхиального дерева — свою травмированную трахею), сознавая, что несмотря на вопли каменщиков, всё вокруг покоится в немоте, вызванной и ночным его побегом, и теперешней преступной одержимостью описать лесную встречу с тем, кого предки Алексея Петровича из страха предпочли забыть, — лишь бы не называть любым из его имён. И всё-таки бумага не в силах была отказаться запечатлеть лик с сердоликовыми сейчас (то есть в ожидании сна Алексея Петровича) очами: лист притягивал чернилосеятеля — зёрнам уготовляя гибель! — точно пропасть всадника. Более того, дальнейшее должно было произойти в молчании, как бы балансируя вокальными конечностями, абсорбируя содеянное и насыщаясь им, словно хищник, ретиво похрустывающий суставами, растягивается, в ожидании родов своей самки, бок о — разорванный — бок с ланью на целых блаженных шесть суток.

Солнце, заливши комнату Алексея Петровича жаркой топью, заколыхалось на кровати, стенах, в гирляндах фальшивого и, следовательно, вечного плюща, виршах, оттеняя синь чернил, а лист, раскинул члены, округло выставил части неизмаранной спины, точно выговаривая себе четыре дополнительные конечности. Самый персидский месяц когтил своей львиной лапой чикагские территории под гулюканье мичиганских горлиц, неслышно ступавших в кустах малины, оплетённых плющом, — точно заперших свои вызревающие ягоды в ларь: Ялта и Тарту! Алексей Петрович наступил на поэму, тотчас прилипшую к плюсне, обхвативши её своими сухенькими створками — мольба моллюска! — но выпустила, удержав постепенно рыжеющую песчаную пошлину с Афродиты Урании, посягнувшей на звание Эроса вкупе с его гастрофетом и болтом (чьё ворованное остриё прыснуло анчаровым соком из-под пальцев ног Алексея Петровича, оставивши на стене голубой апостроф рикошета), да отправившейся по пену: благо в ванной теперь стукнуло, шарк и шлёпанье хлопанцев стали пропадать, шелестя так наваристо, что вызвали прикасание подушечки правой щепоти к виску — борода обещала быть знатной, на зависть архангелу Мишелю, если, конечно, божий сподвижник мог осилить смертное прегрешение человеков.

Солнечный зад Петра Алексеевича мелькнул в конце коридора. Так мигает, сгинувши в трубе калейдоскопа, высокорогая морда мархура, дабы пропасть… «…Навсегда! Это надо осмыслить? Нет, Гретхен. Ты уж лучше мне верь, не ему: прочувствовать! Как бездонная пауза, которая подчас и взбушуется несметно-смерчевой пляской, и наново впадёт в ступор, толико необходимый нам — этилической элите, чингиз-ханствующим номадам-аристократам, — вопреки Галилею с его перманентным сфероверчением, столь льстящим артишоковым душонкам: их, как известно, после гибели становится больше — светло-зелёная растекающаяся кучка, цветом своим разбавившая дом отца моего».

Алексей Петрович заскользил по коридору, на ходу опоясывающим жестом сооружая застенчивую юбчонку до пят с белёсым безыскусно вышитым петухом, шершавой изнанкой своего хохла пришедшимся на волосатое бедро.

Низкая лоханка всосала, — привередничая, с утробным клекотом выбравши его перед тем, — из многогранной мыльной оболочки полуседой клок. Память сразу воскресила Панакрисию с мохнатым, но оттого не менее чётко очерченным своим клинком, дожившую до осени, радостно и как-то ароматно агонизирующую, с густым стоном празднуя истинный Oktoberfest на черновздутом скатертном косогоре против извержения лемнискатой патоки древней кельтской браги, льнувшей к толстенному стаканному стеклу, — двойное надувательство ностальгии!

— Стекло, — проговорил Алексей Петрович. — Стек… нет, сткло, повторил он, уже не выпуская слово, само ластившееся к нему, — и продолжал придавать ему Логосовые очертания, затем, боясь порезаться, расплавлял его, разгоняющейся воркующей скороговоркой наделял его текучестью, ветхозаветным отрицанием, выжимал из него гласные, избавляясь от вязнувшей на нёбе тошнотворной чапры.