Юрий Козлов - sВОбоДА

Прощаясь с девочкой, он все же поинтересовался, что случилось?

Да надоело все, ответила она. Что такое воспитание? Ответная реакция на произносимые тобой слова. Нет слов — нет воспитания. Я решила попробовать, но… Ничего, вздохнула она, уйду в социальную сеть «Послесловие к жизни». А как там общаются? — спросил Егоров. Название сети ему определенно не понравилось. Никак, ответила девочка, просто смотришь на экран. И все? — удивился Егоров. Где же здесь социальность? А экран смотрит на тебя, продолжила девочка. Это только кажется, что там ничего нет. Там очень, очень… — понизила голос, — много всего интересного… Такого, что… — замолчала.

И был у Егорова, когда он работал в психдиспансере и по долгу службы трижды в неделю посещал стационар, знакомый санитар, имя, отчество и фамилия которого представляли собой тройной «дубль». Петр Петрович Петрович — так звали этого санитара.

Егоров считал Петровича настоящим воплощением здравого смысла, умеренности и аккуратности. Он был далеко не молод. У него было три, кажется, класса образования начальной школы, но своей основательностью, степенностью и рассудительностью он превосходил многих профессоров. Он никогда не бил больных, не отнимал у них еду и вещи, не ходил за «сексуальной пайкой» в женский корпус. Зато много читал и посещал церковь, откуда приносил святую воду. Таким, как Петрович, в идеале (в представлении интеллигенции, к каковой относил себя и Егоров) должен был быть весь русский народ: спокойным, трудолюбивым, добрым, равнодушным к материальным благам и любящим (что бы она с ним ни вытворяла) власть. С любовью к власти, правда, у Петровича имелись проблемы. Да и по национальности он был белорусом, а не русским.

Егоров частенько сиживал на скамеечке вместе с Петровичем в парке возле больницы. Там росли вековые липы. Больница помещалась в многократно перестроенном архиерейском подворье. Егорову нравилось, что вокруг никто никуда не спешил, а если кто-то и спешил, то, так сказать, внутренне. Допустим, энергично двигая согнутой в локте рукой, как бы забивая кулаком в воздух гвозди, или быстро измеряя расстояние шагами от одной липы до другой. Они ближе нас к Богу, — говорил санитар про пациентов, видимо имея в виду местонахождение дома скорби.

Не все, возражал Егоров, недовольно наблюдая за всклокоченным дедком, по-собачьи прикапывающим под липой очередные полбуханки хлеба.

Сколько ни убеждал его Егоров этого не делать, дедок не слушался. Егоров говорил, что хлеб в земле пропадает. Дедок возражал: «Земля кормит хлеб! А хлеб — землю! Я кормлю землю, чтобы мне потом было в ней хорошо!».

Все, настаивал Петрович. Между ними, жизнью и смертью — только Бог. А между нами… — кивнул на выцветший лозунг над входом в главный корпус: «Основная задача советской психиатрии — не только вылечить больного, но и сделать его полноценным гражданином социалистического общества!»… всякая ерунда.

Что ты все время ходишь с этим власовцем? — однажды поймал Егорова за пуговицу белого халата главврач больницы. Власовцем? — удивился Егоров. Ну, может, и не власовцем, не стал спорить главврач, а после войны пятерку за что-то отмотал. Да сколько ему лет-то было во время войны? — спросил Егоров. Плохим делам возраст не помеха, — мудро заметил, отпуская пуговицу, главврач. Он настаивал медицинский спирт на листьях смородины, а потом разбавлял его святой водой, которую приносил Петрович. Получалось очень даже неплохо. Так что не только пациенты приближались к Богу в этом намоленном месте, но и врачи, охотно принимавшие вечерком советский «Black currant» на святой воде.

Егоров из принципа не расспрашивал Петровича о прошлом.

Тот рассказал сам.

…Егоров сидел на скамейке под липой, тупо листая полученный по подписке из ГДР журнал «Дневник психиатрии». Так, кажется, он у них назывался. Его заинтересовала какая-то статья, но без словаря ее было не осилить. Словарь раздражал Егорова убийственной толщиной и многозначным толкованием переводимых слов. Пробегавший мимо Петрович подсел на скамейку и без малейшего труда перевел Егорову все непонятные места статьи, содержащие немало научных, медицинских и анатомических терминов.

На вопрос Егорова, где это он так хорошо освоил язык Шиллера и Гете, Петрович ответил, что летом сорок первого его угнали из Витебска в Германию. До сорок пятого он проработал в медицинском блоке женского концлагеря в Равенсбрюке. Чем же ты там занимался? — вспомнил, что говорил главврач, Егоров. Ему как-то не понравилось слово «проработал». Воображение без остановки рисовало одну за другой чудовищней (в духе «Капричос» Гойи) картины будней этого лагеря.