Энтони Капелла - Ароматы кофе

Нынешняя ночь выдалась безлунной, двигаться приходится медленно. Мало-помалу улавливаем какое-то смятение, какую-то дрожь в воздухе, и она, нарастая, переходит в звук, напоминающий далекий гром. Это барабаны.

В кромешной тьме невозможно определить, в какой это стороне. Как вдруг я с ужасом осознаю, что «оно» вокруг нас — спереди, со всех сторон тьма говорит сама с собой, звуки, как громовые раскаты по небу, разносятся эхом по глухой пустыне.

Мы все замираем. Никто не понимает, что это.

— Должно быть, галла собираются выступить, — произносит наконец Хэммонд.

Мы продолжаем двигаться, но с осторожностью. И вот темнота разражается пением. «Оно» совсем близко, но поющих не видно. Мы сходимся тесней, по четверо в ряд, верблюды снаружи. Бедуины в страхе вытаскивают кинжалы. Хэммонд щелкает затвором ружья.

— Что они поют? — спрашиваю я.

Хэммонд пожимает плечами:

— Это на языке галла.

Внезапно Фикре произносит:

— Это песнь войны. В ней поется: «Без поцелуя нет любви. Без крови нет копья».

Впервые я слышу, как она говорит по-английски. Слова звучат с сильным акцентом, как у французов, говорящих по-английски, — но грамматически на удивление точно. Голос у нее низкий, она слегка пришепетывает, как будто язык упирается в зубы.

— Я их пугну! — Хэммонд поднимает ружье и четыре раза стреляет в воздух.

Верблюды испуганно кидаются вскачь, но скоро успокаиваются.

Пение резко обрывается. Слышны только визгливые вздохи шуршащего черного песка под ногой.

На рассвете мы натыкаемся на груду костей. Сначала видим грифов, медленно кружащих над чем-то впереди на песке. Потом вырисовывается горбатый силуэт верблюда. На спине его сидит птица, методически долбящая клювом верблюжью плоть.

Приближаясь, видим еще одного верблюда, и еще одного. Мы почти натыкаемся на них, только тогда замечаем и еще кое-что. Грифы отскакивают на несколько ярдов в сторону, выжидая, пока мы снова позволим им продолжить пир.

Между верблюдами останки четырех человеческих тел. Растерзанные останки — черная плоть, сквозь которую торчат белые кости, дочиста обчищенные клювами птиц. Прочие кости валяются сбоку, концы обломаны, как будто их тащили и вырывали друг у дружки.

— Гиены, — бросает Хэммонд. — Но людей убили не они.

Делаю над собой усилие, чтобы взглянуть. Любители падали первым долгом принимаются за мягкие части тела — глаза, лицо, живот. Одно изуродованное лицо представляется мне похожим на женское. Подбородок объеден полностью, одни зубы торчат.

— Наверняка, это бедуины, — говорит Гектор. — Бедняги.

— Вполне могут быть и европейцы, — коротко бросает Хэммонд. — Когда мясо гниет, всегда темнеет.

— Надо двигаться дальше, — говорит Бей. — До Биокобобо еще целый час пути.

Мы пускаемся в путь. О захоронении трупов разговора нет. Солнце по-прежнему высоко в небе. Осевшие в песке верблюды пустыми глазницами смотрят вслед нашему каравану.

Биокобобо — место нашего привала — оазис в полном смысле этого слова: небольшой городок с песочного цвета домиками, пристроившимися среди пальмовых деревьев. По одну сторону от этого поселения находятся три сверкающие кобальтом озерца. С одного края открывается вид на пустыню; дальнейший путь ведет вверх в горы.

Нам предстоит пробыть здесь несколько дней, чтобы восстановить силы и дать воинствующим галла пройти мимо. Здесь есть небольшой базар; питаемся фигами, орехами, кокосами, плоскими хлебами, сыром из молока верблюдицы. Мы с Гектором плаваем в одном из вади, [37] Вади — превращенные в озерца сухие долины в пустынях Аравии и Африки, где периодически скапливается вода после долгих дождей. извлекая кое-что необходимое из упакованного багажа. Просто поразительно, как после многодневного отсутствия всякого комфорта озерцо со сверкающей водой и возможность расположиться с походной кроватью начинают казаться неимоверной роскошью.

Пытаюсь писать. Дорогая Эмили, пишу это прямо среди пустыни. Ужин наш — очередная коза — жарится на вертеле над костром. Становлюсь большим знатоком по части коз… Но закончить письмо не способен, и это не из-за жары. Не могу в точности вспомнить ее лицо. Достаю из багажа Определитель и в тени одного из домиков осторожно откупориваю пару ароматных бутылочек. Запах кажется пресным, бесплотным. Или, может, я просто утратил обоняние — в ноздри с давних пор впечаталась вонь от грязного, потного верблюда.