Энтони Капелла - Ароматы кофе

Вот почему она так неистово трахалась со мной.

Она надеялась заиметь ребенка.

Я был слишком привязан к ней. И еще я вспомнил один момент, когда проявил свою слепоту к грядущему. Хотя достаточно лишь почитать Дарвина, чтобы напомнить себе об этом, — сластолюбие, которое слепо вело меня от одного несчастья к другому, было в конечном счете отражением той самой силы, которое побуждает кофейный куст расцвести пышным цветом.

Каким глупцом я был.

Я не просто сам шагнул к ним в ловушку; раскинув объятия, я ринулся в нее, с ликованием гладя окружившую меня сеть. Сластолюбие усыпило мою бдительность, заковав в кандалы, повело меня, словно за цепь, обвившую мой член, по дороге смерти в Харар и сюда.

Создатель — не часовщик. [49] В увидевшем свет в 1806 году «Естественном богословии» англиканский священник Уильям Пэйлин рассуждал так: предположим, что на прогулке в поле мы нашли часы. Ясно, что столь сложный и целесообразный механизм не мог возникнуть самопроизвольно, но был замыслен и изготовлен неким часовщиком. Но Вселенная и жизнь неизмеримо сложнее часов, поэтому должен быть и создавший их Мастер. Создатель — сводник.

Артур Брюэр входит в свой кабинет для приема избирателей, в руке у него письмо.

— На это, пожалуй, надо будет ответить. Бедняга ревнитель закона, он абсолютно убежден, что всякий не трудящийся член его прихода непременно симулянт… — Брюэр замолкает. — Эмили, что с вами?

— А? — Она поворачивается было к нему, но тотчас спохватывается: он может заметить ее красные, воспаленные глаза… — Нет-нет, все в порядке, — отвечает Эмили, обращаясь вновь к пишущей машинке.

— Быть может, стоит набросать нечто… — скажем, умиротворяющее неопределенное? — Брюэр кладет письмо на стол рядом с Эмили. — Вы убеждены, что совершенно здоровы?

К его изумлению, внезапно у Эмили судорожно перехватывает горло. Ее рука взметнулась к губам, как будто она только что икнула или совершила еще какой-либо шокирующий faux pas. [50] Проступок (фр.).

— Простите. Я сейчас, я просто…

Договорить Эмили не сумела: душащие, сотрясающие все тело рыдания вырываются наружу.

— Дорогая моя! — произносит потрясенный Брюэр.

Как по волшебству, вмиг в его руке оказывается платок. Эмили берет платок — он мягкий, большой и белый, полотно источает теплый аромат одеколона с коричной палочкой. «Трамперс», — машинально думает она, ее отец пользуется таким же. Эмили погружает лицо в уют просторных складок. Рука касается ее плеча, скользит вниз по спине, мягко гладит рыдающую Эмили.

Когда она слегка успокаивается, он мягко спрашивает:

— Что случилось?

Она разрывается между порывом тотчас рассказать ему все и стремлением не выказать свою глупость, чрезмерную доверчивость, свой стыд, свое женское легковерие.

— Так, ничего… Легкое разочарование и только.

— Но вы так расстроены. Вам необходимо оставить на сегодня работу. — Лицо его проясняется. — Я знаю, что делать, мы с вами пойдем в синематограф. Вы бывали уже в синематографе?

Она отрицательно качает головой.

— Ну вот! — восклицает он. — Уверен, только мы с вами во всем Лондоне еще там не побывали. Я совершенно замучил вас своими делами.

Эмили утирает глаза, силится улыбнуться:

— Это мы все замучили вас своими проблемами!

— Как бы то ни было, спасение в наших руках.

Эмили пытается вернуть ему носовой платок.

— Оставьте его себе!

Он ведет ее к дверям, его рука по-прежнему бережно обнимает ее за плечи. Эмили обнаруживает, что забыла, как может быть приятно, если кто-то так нежно о тебе заботится.

Тахомен притаился, засев среди деревьев. Полосы влажной земли на его груди и плечах в точности повторяли рисунок света и тени, выплескиваемый вниз с крон деревьев, делая Тахомена почти невидимым. Пальцы слегка сжимали рукоять топора. Голова была измазана грязью, чтобы солнечный луч на металле украшений не выдал его. Топорище наполовину срезано ножом, и теперь топором можно было не только рубить дерево, его стало легко кидать.