Антуан Володин - Малые ангелы

В ожидании возвращения этого человека, которого в порту знали под именем Лазаря Гломостро, мы оставались сидеть в кружке на тротуаре. Тоска окутывала войлоком все наши разговоры, и, спустя минуту, языки перестали ворочаться в своих гнездышках. Мы не могли заставить себя не думать о том, что экспедиция начинается плохо. В глубоком мраке, в который мы были погружены, мы упорно трудились, чтобы воскресить в себе безмятежность, на которую способно каждое существо, когда ему благоприятствуют обстоятельства.

Спустя мгновение мы обратили внимание на звуки, доносившиеся до нас из тьмы. Воображение и слух работали сообща, каждый из них приходил на выручку другому. Иногда нам казалось, что мы способны угадать вдали монологи или крики ужаса матроса, посланного на рекогносцировку. С бульвара Овибос доносилось до нас скрежетание трамваев, въезжавших на стрелку и продолжавших движение в сторону Генерального Казначейства. На краю площади Маянг полицейская машина включила сирену. Или, возможно, то была скорая помощь. Мирские волненья и беды и в самом деле продолжались на берегах, которые мы покидали, и, размышляя об этом банальном, но уже недостижимом для нас шуме, многие из нас почувствовали, как сжалось у них сердце; за неимением тени, которая могла бы послужить прикрытием эмоций, некоторые из нас не смогли скрыть своих соплей, то были слезы суровых людей.

Поскольку он считал себя обязанным заботиться о нашем настроении и поскольку настроение это портилось, Дженно Эпштейн захотел нас развлечь; он проворчал три или четыре немного слащавых народных песенки, и некоторые едва заметно пожужжали, подпевая ему, но только хор набрал немного силы, как он тут же обрушился и затих, и во время последней песни наш капитан почувствовал себя настолько покинутым всем и всеми, что он не решился пропеть второй куплет. Голос его затих, и затем он замолчал.

Более, во все то время, пока стрелка часов описывала свои круги по циферблату, никто не добавил ни ноты, ни слова.

И тогда появился Лазарь Гломостро; он постарел, от него пахло писсуарами железнодорожных вокзалов, и одежда его была в лохмотьях. Он занял место рядом с Дженно Эпштейном и бесстрастно рассказал о том, что произошло.

Мы столкнулись с одним бездельником, который неожиданно образовался с нечетной стороны улицы; в этом случайном прибежище дремал так называемый Крили Гомпо, которого отбросило на асфальт к дому номер 7 по улице Сет-Лаган, где он все еще бился в конвульсиях, когда Лазарь Гломостро пришел к нему на помощь. Они познакомились, вместе они отправились на поиски поликлиники, немедленно Крили Гомпо был положен на тележку, его увезли в Радиологическое отделение, чтобы диагностировать, сможет ли он выжить после полученных ран, и, по его настоятельной просьбе, были сделаны также рентгеновские снимки Лазаря Гломостро. Так началась их дружба, с этого братского позирования под ионизирующими лампами, этого ночного дележа радиоактивных волн, которые были им навязаны. После пятнадцати недель, проведенных в реанимационном блоке, и несмотря на то, что прогноз врачей оставался пессимистичным, Крили Гомпо решил бежать из больничного мира. С помощью Лазаря Гломостро, который нервно бродил где-то поблизости, он ушел среди ночи, не имея разрешения на выход, затем они прозябали в течение нескольких месяцев в квартале Ле Аль, где Гломостро знал когда-то одну женщину, которую звали Леа. Они нашли эту женщину, которая согласилась приютить их в своей риге, при условии, что они наколют ей на зиму дрова и не будут рассчитывать на нее в смысле еды. Крили Гомпо мало-помалу выздоровел, но однажды, в день, когда дул сильный ветер, он испарился. Затем прошли зима и весна, и от него не было ни единой весточки. И тогда Лазарь Гломостро решил вернуться и сделать свой отчет.

Он рылся возле капитана в своих изодранных котомках и сумках, которые он подвесил себе на шею и которые заменяли ему ручную кладь, он показывал почтовые открытки, ключ от подвала, где жила женщина по имени Леа, и неожиданно он развернул потрескавшийся свиток, на котором они изображены были рядом, Гомпо и он, в виде скелетов на рентгеновских снимках. Виден был очень здоровый и безупречный остов Лазаря Гломостро и, слева от него, не поддающееся прочтению сплетение костной и органической ткани.

Лазарь Гломостро поднес дрожащий палец к снимку и начал объяснять, Это мое тело, Это его тело, Мы были почти одного возраста, Фотография немножко нечеткая, Он пошевелился, Он пошевелился потому, что в этот момент он смеялся, Он часто шутил, Это был восхитительный товарищ по несчастью, Настоящая дружба связала нас, Он думал, что умрет, но, возможно, в этот момент он пошевелился, рассказывая смешную историю.