Антуан Володин - Малые ангелы

Я наконец заметил: что-то действительно не ладилось в нашем предприятии, как это было и прежде, двадцать два года тому назад, и как это часто бывало, когда Софи Жиронд предлагала мне разделить с ней какую-нибудь жизненную ситуацию. Что-то делало нереальной ту реальность, которую мы вместе переживали. Возможно, то было количество медвежат, которых мы извлекли из утроб матерей. У полярного медведя в приплоде бывает обычно один или два медвежонка, во всяком случае, никогда не более трех. Вокруг нас было уже около десяти или одиннадцати отпрысков, а может быть, даже тринадцать или четырнадцать — в полумраке и беспорядке стало сложно вести точный учет, и Софи Жиронд снова суетилась вокруг третьей медведицы. Я поделился с ней своими сомнениями. Не знаю почему, но я выражал свои мысли посредством оборотов и слов, которые были мне чужды, я называл брезент бреденем, липким языком я разглагольствовал о матрицах. Она искоса посмотрела на меня, но ничего не ответила. Было очевидно, что она не верила в мое существование. Я почувствовал, как мне на затылок упала капля обжигающей пены. Первая медведица приблизилась ко мне, поднялась надо мной на дыбы и зарычала.

Перед самым зимним солнцестоянием Крили Гомпо был послан в первый раз с миссией наблюдения. В течение многих десятилетий он тренировался, и сейчас наступила его очередь. Ему дали полминуты, в течение которых он мог задержать дыхание, прежде чем вернуться назад. Он будет располагать этими тридцатью секундами, чтобы оценить состояние мира и собрать сведения о народах, все еще его населяющих, об их культуре и их будущем. Отведенный срок был не слишком большим, но мы знали условия работы еще и похуже.

Как только Крили Гомпо прибыл в зону, он прислонился сразу же к чему-то массивному, что оказалось дверью. Табличка вдали оповещала, что он находился на улице Анелет. Утро было облачным, но дождя не было. Крили Гомпо вытер глаза, затуманенные слезами путешествия. На этом он потерял три секунды. На нем был предписанный уставом костюм просящего подаяние монаха, и, поскольку улица была немноголюдная, он подсчитал, что ни у кого не будет времени приблизиться к нему, заметить необычность его внешнего облика и наряда и закричать. Именно это могло бы оказаться самым неприятным, объясняли ему, если люди столпятся вокруг тебя и начнут вопить, расспрашивая о твоем происхождении и намерениях.

Он затаился в углу на пороге незнакомого дома. Это было беловатое строение. Можно было даже подумать, что это был детский сад. За входным порталом он угадывал пустое пространство, которое, скорее всего, было коридором. Он представил себе ряд вешалок, чей-то красный шарф, может быть, даже стенные часы, показывающие четверть десятого. Он слышал голоса детей. Воспитательница заставляла хором повторять слоги и цифры. Металлическая линейка упала на пол. Ученики засмеялись.

На противоположном тротуаре женщина прогуливала свою собаку, животное до смешного упитанное, но симпатичное, потому что всячески выказывало свою независимость. Женщина разговаривала с ней.

Собака шумно обнюхала нижнюю часть стены.

— Что ты там делаешь? Что ты унюхала? — спрашивала женщина.

Собака не реагировала. Она сопротивлялась тяге поводка, то изворачиваясь, то пытаясь изобразить из себя верного сторожевого пса. Она показывала всеми возможными способами, что хотела продолжать наблюдать кончиком своего собачьего носа за некоторыми тайнами мироздания, право выбирать которые она оставляла за собой. Ее хозяйка была самим воплощением элегантности шестидесятилетних, которую подчеркивало черное платье, скрытое под коричневым шерстяным пальто. Она потянула за поводок, состоявший из двух переплетенных ремешков — желтого и оранжевого. Собака с трудом водила мордой по поверхности тротуара, но упорствовала на своем. Дама снова дернула за поводок. В этот момент взгляд ее пересекся с взглядом Гомпо, но потом отклонился в сторону.

Шла уже двадцать седьмая секунда, и Крили Гомпо почувствовал, что уже вставлен запал в механизм, который должен был всосать его в себя. Это было не так унизительно, как чувствовать удушающее сжатие кожаного ошейника, но гораздо больнее. Он поморщился. Несмотря на усилия хозяйки, собака по-прежнему тянула голову к нижней части стены.

— Давай пошли, — неожиданно разнервничалась дама.

Она во второй раз взглянула на Гомпо. Голос ее изменился.

— Идем! — пробормотала она. — Ничего ты тут не унюхаешь.