Кадзуо Исигуро - Безутешные

– А чего это ради с ним так носятся? Сегодня главный – Герман.

Послышался беспокойный гул голосов; дважды, если не больше, возмущенно прошипели: «Кто это сказал?» Седой господин кашлянул и проговорил:

– Берега каналов – весьма живописное место для прогулки.

– Чего это ради с ним так носятся? Все похороны насмарку.

– Заткнись, идиот! – шикнул кто-то. – Нашел подходящее время, чтобы всех нас осрамить.

Несколько человек поддержало последнее заявление, но знакомый голос стал что-то агрессивно выкрикивать.

– Мистер Райдер, пожалуйста, берите. – Вдова снова сунула мне под нос конфеты.

– Нет, в самом деле…

– Прошу вас, возьмите еще.

В задних рядах толпы начался ожесточенный спор, в котором участвовало человек пять. Кто-то кричал: «Он нас заведет слишком далеко. Строение Заттлера – это уж чересчур!»

Все больше и больше людей присоединялось к общему крику, и я видел, что вот-вот разразится настоящий скандал.

– Мистер Райдер! – Коренастый брат вдовы склонился надо мной. – Пожалуйста, не обращайте внимания. Они всегда были позором семьи. Всегда. Нам стыдно за них. Да, нам очень стыдно. Прошу, не слушайте, а то мы просто-напросто сгорим со стыда.

– Однако… –Я начал было вставать, но ощутил толчок, от которого вынужден был снова опуститься на место. На плече у меня лежала рука вдовы.

– Прошу вас, расслабьтесь, мистер Райдер, – резко бросила вдова. – Прошу вас, продолжайте закусывать.

Теперь споры кипели там и сям, а в задних рядах началась толкотня. Вдова по-прежнему держала меня за плечо и бросала на толпу взгляды, полные гордого вызова.

– Мне плевать, плевать! – слышался крик. – Как есть сейчас, так нам лучше!

Толкотня возобновилась, и затем какой-то жирный юноша пробил себе путь вперед. На его круглом, как луна, лице было написано возбуждение. Уставившись на меня, он завопил:

– Хорошенькое дело – явиться сюда подобным образом. Стоять перед строением Заттлера! Улыбаться во весь рот! Вы-то потом уедете. А каково тем, кому приходится здесь жить? Строение Заттлера!

Круглолицый молодой человек, похоже, не привык произносить дерзости, и его эмоции казались искренними. Я слегка растерялся и сначала не знал, что ответить. Затем, когда у круглолицего вырвался новый залп обвинений, я почувствовал, как у меня внутри что-то шевельнулось. Мне подумалось, что я, сам того не подозревая, каким-то образом совершил накануне ошибку, когда решил сфотографироваться перед строением Заттлера. Разумеется, в то время мне представлялось, что это наиболее эффектный способ поприветствовать жителей города. Мне, конечно, были очень хорошо известны все «за» и «против»: я помнил, как тем утром за завтраком тщательно их взвешивал, но сейчас я понял, что – не исключено – в ситуации со строением Заттлера имелись и неизвестные мне аспекты.

Воодушевленные примером круглолицего юноши, еще несколько человек стали что-то выкрикивать, обращаясь ко мне. Прочие пытались их остановить, но не так решительно, как можно было бы ожидать. На фоне поднявшегося шума я различил сзади новый голос, негромко говоривший мне что-то в ухо. Это был спокойный мужской голос с правильным выговором, и мне почудились в нем знакомые нотки.

– Мистер Райдер, – повторял голос. – Мистер Райдер! Концертный зал. Вам в самом деле пора отправляться. Вас там ждут. Понадобится немало времени, чтобы все осмотреть и проверить…

Затем эти слова потонули в особо шумной перепалке: она разыгралась прямо передо мной. Круглолицый юнец указал на меня и начал нескончаемый монолог.

Совершенно внезапно толпа притихла. Вначале я думал, что присутствующие наконец успокоились и ожидают моих слов. Но тут мне стало ясно, что все, в том числе и круглолицый, разглядывают что-то у меня над головой. Прошло несколько секунд, прежде чем я сообразил обернуться. Я увидел Бродского, который взгромоздился на надгробие и нависал непосредственно у меня над головой.

Лицо его поражало своей внушительностью, что объяснялось, видимо, необычным ракурсом: Бродский слегка склонился вперед, и на обширном пространстве небосвода вырисовывалась нижняя часть его челюсти. Он возвышался подобно гигантской статуе, простирая руки перед собой. Он оглядывал собравшуюся перед ним толпу: таким вот он мне представлялся за дирижерским пультом, за несколько мгновений до начала концерта. Могло показаться, что он наделен странной властью над бурными эмоциями, захватившими толпу, что ему ничего не стоит как возбудить ее, так и утихомирить. Тишина длилась недолго, вскоре одинокий голос выкрикнул: