Кадзуо Исигуро - Безутешные

Конечно, с тех пор, как я видел этот автомобиль в последний раз, утекло немало воды. Встретив его снова в таком удручающем состоянии, я мысленно вернулся к концу его службы нашей семье, когда он был уже так стар, что меня удивляло, почему родители его не выбросят. Позднее я стал изобретать разнообразные изощренные предлоги, чтобы в нем не ездить, поскольку боялся насмешек однокашников или учителей. Но так было только в самом конце. Многие годы я цеплялся за представление, что наш автомобиль, хоть он из дешевых, все же чем-то превосходит большинство прочих, встречавшихся на дороге, и именно по этой причине отец продолжает на нем ездить. Я помнил, как этот автомобиль стоял на подъездной аллее перед нашим скромным коттеджем в Вустершире, как сверкал его корпус и металлические детали и как я, преисполненный гордости, подолгу им любовался. Нередко, особенно по воскресеньям, я часами играл после полудня в машине и около нее. Иногда я приносил игрушки – даже, наверное, свою коллекцию пластмассовых солдатиков – и раскладывал их на заднем сиденье. Но чаще я развлекался воображаемыми приключениями: стрелял из пистолета через окошки автомобиля или садился за руль и участвовал в гонках. Часто из дома выходила моя мать и требовала, чтобы я перестал хлопать дверцами; она говорила, что этот звук сводит ее с ума, и грозила «содрать с меня шкуру», если я не уймусь. Я вновь увидел ее будто живую: вот она кричит, стоя в дверях коттеджа. Наш коттедж был маленький, но благодаря провинциальному местоположению его окружало пол-акра лужайки. Мимо наших ворот проходила дорога, которая вела к местной ферме, и дважды в день мальчишки грязными хворостинами гнали по ней стадо коров. Отец всегда оставлял машину на подъездной тропе, багажником к этой дорожке, и я часто отрывался от своих занятий, чтобы понаблюдать за коровами через заднее окошко.

То, что мы назвали «подъездной аллеей», представляло собой просто поросшую травой площадку сбоку Дома. Она не была забетонирована, и в пору сильных Дождей автомобиль утопал в глубокой луже, вследствие чего, по всей вероятности, усиленно ржавел, пока не дошел до своего нынешнего состояния. Однако в детстве я находил в дождливой погоде особый смак. Во-первых, во время дождя в машине было уютно как никогда, а во-вторых, мне нравилось на подходе к ней перепрыгивать через потоки жидкой грязи. Вначале родители не одобряли моих игр, поскольку я, по их словам, пачкал обивку, но через несколько лет, когда машина износилась, это перестало их заботить. Однако с хлопаньем дверок моя мать так и не свыклась. И это было очень досадно: ведь данной детали придавалось существенное значение в моих сценариях, где хлопок дверцы неизменно подчеркивал ключевые моменты, усиливая их драматизм. Ситуацию еще больше усложняло то, что иной раз моя мать неделями, а то и месяцами не вспоминала о дверце, из-за чего и я переставал видеть в ней причину раздора. Но затем, когда я по уши уходил в воображаемые приключения, она внезапно появлялась, крайне раздраженная, и вновь заявляла, что если я не уймусь, она «сдерет с меня шкуру». Случалось, эта угроза застигала меня в тот миг, когда дверца была распахнута, и я не знал, как поступить: оставить все как есть (быть может, на всю ночь) или же рискнуть и постараться тихо-тихо ее захлопнуть. Эта дилемма мучила меня неотступно, пока я продолжал игру, отравляя удовольствие.

– Что ты делаешь? – раздался сзади голос Софи, – Нам нужно идти.

Я понимал, что она обращается ко мне, но был так поглощен своей внезапной находкой, что ответил каким-то мне самому непонятным бормотанием.

– Что с тобой? Похоже, ты влюбился в эту штуковину.

Только тут я понял, что стою в позе, напоминающей объятие: прижал щеку к крыше машины и плавными круговыми движениями поглаживал ее изъеденную поверхность. Издав короткий смешок, я выпрямился и обернулся: Софи и Борис удивленно на меня взирали.

– Влюбился в эту штуковину? Ты, должно быть, шутишь. – Я вновь усмехнулся. – Это просто преступление – оставлять неубранным такой вот ржавый хлам.

Они продолжали есть меня глазами, и я крикнул:

– Отвратительная колымага! – И два-три раза сильно пнул машину. Это, казалось, удовлетворило их, и они отвернулись. Тем не менее Софи, хотя и торопила меня, все еще не закончила прихорашивать Бориса и теперь вновь принялась за его прическу.

Я опять обратился к машине: во мне росло опасение, что я повредил ее, когда пинал ногой. Более тщательный осмотр показал, что я всего лишь сбил несколько ржавых чешуек, однако мне стало стыдно за свое бессердечие. Ступая по траве, я обошел машину кругом и заглянул в окошко у заднего сиденья. В стекло, наверное, попал когда-то камень, но оно уцелело, только покрылось трещинами, и я через их паутину стал рассматривать кресло, где провел когда-то немало счастливых часов. Большая его часть заросла грибком. В уголке, на стыке сиденья и подлокотника, скопилась лужа из дождевой воды. Когда я потянул дверцу, она подалась довольно легко, но затем застряла в густой траве. Образовавшейся щели хватило, чтобы я, не без некоторых усилий, протиснулся внутрь.