Эльфрида Елинек - Пианистка

Эрика Кохут покрыта непрозрачной, ороговевшей пеленой своего возраста. Никто не может и не хочет освободить ее, этот слой нельзя снять. Ведь столько уже упущено, и особенно упущена молодость Эрики, например то время, когда ей было восемнадцать лет, время, которое в народе называют блаженной юностью. Эта пора длится всего один-единственный год и потом проходит. Сейчас вместо Эрики этим знаменитым прекрасным возрастом наслаждаются другие. Сейчас Эрике вдвое больше лет, чем девушке, которой исполнилось восемнадцать! Эрика постоянно считает в уме, при этом расстояние между ней и восемнадцатилетней девушкой никогда не уменьшается, хотя и не увеличивается. Это расстояние совершенно излишним образом увеличивается из-за неприязни, которую Эрика питает к любой девушке подобного возраста. Ночами Эрика, вся в поту, крутится на вертеле злобы над пылающим очагом материнской любви. При этом ее регулярно поливают ароматным соусом музыкального искусства. Ничто не способно изменить эту неизменную дистанцию между старым и молодым. Ничто не изменит нотации уже созданной музыки умерших маэстро. Все обстоит так, как оно есть. В эту нотную линейку Эрика втиснута с самого раннего детства. Пять линеек владеют ею с тех пор, как она себя помнит. Ей нельзя ни о чем думать, только как об этих пяти черных линейках. В содружестве со своей матерью она превратила этот растр в прочную сеть предписаний, инструкций и точных заповедей, в сеть, опутавшую ее, словно та сетка, в которую упаковано розовое свиное филе, подвешенное в витрине мясной лавки. Это придает уверенность, а уверенность порождает страх перед неуверенностью. Эрика боится того, что все останется так, как оно есть, и боится того, что однажды что-нибудь изменится. Она словно в приступе астмы жадно глотает ртом воздух и толком не знает, что ей со всем этим воздухом делать. Она хрипит и не в состоянии исторгнуть из глотки ни звука. Клеммер испуган и потрясен до основания своего несокрушимого здоровья и спрашивает, что приключилось с любимой. «Принести тебе воды?» — заботливо и любовно-сострадательно спрашивает он, полномочный представитель фирмы «Рыцарь и компания». Учительницу душит кашель. Он спасает ее от более тяжких вещей, чем раздраженное горло. Она не в состоянии выразить словами свои чувства, ей это доступно только с помощью музыкального инструмента.

Эрика вытаскивает из портфеля письмо, на всякий случай плотно заклеенное, и протягивает его Клеммеру жестом, который она дома мысленно представляла себе тысячу раз. В письме написано, какой поворот примет в будущем некая любовь. Эрика описала все, о чем не хотела сказать вслух. Клеммер думает, что письмо заключает в себе нечто несказанно чудесное, о чем можно только написать. Он ярко светится, как луна над отрогами гор. Как ему этого не хватало! Он, Клеммер, в силу постоянной работы над своими чувствами и над их выразительной силой, сегодня наконец-то счастливым образом оказывается в состоянии высказать все сокровенное в любой момент и вслух! Да, он установил, что на всех производит хорошее и свежее впечатление его привычка всюду опережать других, чтобы высказаться первым. Только не робеть, это ничего не даст. Что касается его, он, если нужно, готов громко кричать о своей любви. По счастью, этого не нужно, потому что об этом никто не должен слышать. Клеммер откидывается в кресле, уплетает за обе щеки мороженое и с большим удовольствием рассматривает самого себя на экране кинотеатра, где крутят фильм на щекотливую тему об отношениях молодого человека и стареющей женщины и где все как в жизни. В роли второго плана — нелепая старая мать, горячо мечтающая о том, чтобы вся Европа, Англия и Америка были очарованы небесным звучанием, которое уже много лет подряд может извлекать из инструмента ее дитя. Мать явно желает, чтобы ее дитя тушилось и парилось в материнских объятиях, а не в кастрюле чувственных любовных страстей. «Под паром чувство быстрее упреет, а витамины лучше сохранятся», — отвечает Клеммер матери, давая ей добрый совет. Самое большее через полгода он утолит Эрикой аппетит и займется поисками нового вкусного блюда.

Клеммер бурными поцелуями покрывает руку Эрики, передавшую ему это письмо, он говорит: «Спасибо, Эрика». Ближайшие выходные он уже намерен полностью посвятить этой женщине. Женщина вне себя оттого, что Клеммер намерен вломиться в ее святыню, в выходные, которые она проводит сама по себе, и отказывает ему в этом. Она тут же выдумывает какую-то отговорку, объясняющую, почему именно на этот раз, а возможно, и в следующий, и через следующий, ничего не получится. «В любой момент мы можем позвонить друг другу», — пускается она на явную ложь. Поток течет в ней сразу в двух направлениях. Клеммер многозначительно шелестит таинственным конвертом и озвучивает тезис, что Эрика, вероятно, не имела в виду того дурного, что необдуманно вырвалось у нее. Лозунг дня звучит: мужчину нельзя подогревать, не поощряя его.