Чарльз Фрейзер - Холодная гора

Когда Инман оторвался от арбуза, от него остались лишь семечки. Розовый сок капал с бороды на землю. Инман смотрел на рисунок капель, чтобы понять, содержится ли в нем какое-то указание, так как он знал, что нуждается в помощи, от какого бы странного источника она ни исходила. Однако капли в пыли не предлагали никакого знака — ни пиктограммы, ни тотема, — под каким бы углом он ни смотрел на них. Тот невидимый мир, объявил он сам себе, покинул его, чтобы он бродил, как цыганская душа, в одиночестве, не имея ни проводника, ни карты, хотя этот мир, разрушенный и враждебный, состоит из одних лишь препятствий.

Инман оторвал взгляд от земли, посмотрел на мулата и поблагодарил за арбуз. Тот был жилистым малым, очень худым, но с крепкой шеей и мускулистыми руками. На нем была серая шерстяная рубашка с завернутыми до локтей рукавами. Его холстяные штаны, сшитые на более высокого человека, были закатаны над босыми ступнями.

— Забирайтесь в телегу и поедемте со мной, — предложил он.

Инман ехал, сидя на задке телеги, прислонившись спиной к светлому бочонку, благоухающему недавно спиленным белым дубом. Он попытался заснуть, но не смог и уставился вниз, словно в трансе, на следы от колес с широким ясеневым ободом, наблюдая, как эти следы тянутся по пыльной дороге, — две линии, в которых, казалось, содержался какой-то скрытый смысл — они притягивались все ближе и ближе к друг другу по мере того, как удалялись все дальше. Он снял венок из тысячелистника и, отрывая лист за листом, бросал их в промежуток между колеями.

Когда желтокожий мулат приблизился к ферме своего хозяина, он предложил Инману заползти в одну из бочек, затем провез телегу в конюшню, где и разгрузил. Он спрятал Инмана под крышей сеновала. Инман оставался в сене несколько дней и снова потерял счет времени. Он все время спал, рабы кормили его кукурузными лепешками, жаренными на топленом свином жиру, овощами, жареной жирной свининой и подгоревшими шкварками.

Когда его ноги опять обрели способность носить его, Инман приготовился продолжить путь. Его одежда была выстирана, голова у него уже так не болела и была покрыта старой черной шляпой, внутренняя тесьма которой, темная от пота, имела явственный негритянский запах. Наступило полнолуние, и Инман стоял у двери конюшни, прощаясь с желтокожим мулатом.

— Мне нужно идти, — сказал Инман. — У меня есть небольшое дело в одном месте по этой дороге, а потом я собираюсь идти домой.

— Послушайте, на прошлой неделе из тюрьмы в Салисбери вырвался отряд федералов, и теперь по дорогам день и ночь разъезжают патрули, — сообщил мулат. — Пойдете туда — и они вас точно схватят, если вы не будете осторожны. Возможно, вас схватят, даже если вы будете осторожны.

— Куда мне лучше пойти?

— А куда вы направляетесь?

— На запад.

— Идите на север, к Уилкису. Держитесь этого направления, там по всей дороге живут моравские братья и квакеры, они вам помогут. Попадете к нижним отрогам Голубого хребта и потом снова поверните на юг по предгорью. Или идите в горы и там держитесь троп, которые ведут вдоль хребта. Но, говорят, там холодно и трудно.

— Я как раз из тех мест, — сказал Инман. Мулат дал ему кукурузной муки в перевязанном бечевкой пакете, длинную полосу соленой свинины и несколько кусков жареной. Затем он трудился в течение некоторого времени, чертя карту чернилами на листе бумаги, когда же закончил — это было настоящее произведение искусства. Все было передано в мельчайших подробностях: маленькие дома, конюшни разнообразной формы, искривленные деревья, в стволах которых были нарисованы лица, а ветви изображены в виде рук и волос. Причудливая роза ветров в углу. И там же заметки, выведенные аккуратным почерком, о том, кому можно доверять, а кому нет. Постепенно изображение становилось все менее подробным, пока с краю, где был запад, не закончилось рядом тесно сцепленных арок, обозначающих очертания гор.

— Я добирался до этого места, — сказал он. — Как раз до хребта.

— Ты умеешь читать и писать? — спросил Инман.

— Мой хозяин сумасшедший. Ему закон не писан.

Инман сунул руку в карман за деньгами, собираясь дать их мулату. Он думал, что вытащит значительную сумму, но обнаружил, что карман пуст, и вспомнил, что деньги он оставил в мешке, спрятанном в куче дров на крыльце у Джуниора.

— Я думал, у меня есть деньги, чтобы тебе заплатить, — сказал Инман.

— В любом случае я бы не взял, — ответил мулат.

Несколько ночей спустя Инман стоял перед покосившимся домом. Угнездившись в болотистой низине, тот был похож на жабу; все окна его были темны. Он тихо позвал трехногую собаку из ее норы и предложил ей свиную косточку, которую нес в кармане, завернув в листья платана. Собака выползла наружу, не издав ни звука. Схватив кость, она исчезла под крыльцом.