Чарльз Фрейзер - Холодная гора

Однако Стоброда совсем не интересовал ни набег на Уокера, ни награбленное, его единственной добычей в этом рейде было банджо. Он снял его с гвоздя в сарае для инструментов. Банджо оказалось довольно безобразным на вид, его головка была сделана несимметрично, но зато была обтянута кошачьей кожей, а струны сделаны из кишок, так что инструмент имел прекрасный мягкий тон. И Стоброд ударил Уокера по щеке всего один раз за то, что однажды тот назвал его дураком, когда он сидел пьяный на колоде у дороги, тщетно стараясь извлечь мелодию из скрипки. «Я сейчас мастер играть на скрипке», — сказал Стоброд, после того как хлопнул Уокера по уже красной щеке. Потом, вспоминая об этом, он решил, что набег на Уокера тревожит его, так как впервые в жизни задумался о том, что его могут призвать к ответу за его действия.

Вернувшись в пещеру, Стоброд отдал банджо Тренделю и показал то немногое, что он знал об игре на этом инструменте: как подкрутить колышки, чтобы сделать несколько тонов, как легко прикасаться к струнам большим и указательным пальцами, иногда бренча, иногда захватывая струны так, словно сова хватает кролика. Парень явно проявлял сногсшибательный талант и искреннее желание обеспечить подходящий аккомпанемент скрипке Стоброда; он так же легко учился играть на банджо, как другой — бить в барабан.

Стоброд с Тренделем со времени набега не занимались ничем, кроме музыки. Они пили хорошее виски Уокера и не ели ничего, кроме ворованного студня. Спали они только тогда, когда были слишком пьяны, чтобы играть, и не выходили из пещеры даже для того, чтобы посмотреть, что снаружи — день или ночь. В результате Трендель знал весь репертуар Стоброда, и теперь они играли дуэтом.

Когда Руби наконец вернулась, она несла лишь маленький кусок грудинки, завернутый в окровавленную бумагу, и один кувшин сидра, так как Адамс пожелал отдать значительно меньше мяса, чем она рассчитывала. Руби остановилась и посмотрела на своего отца и на парня. Она не произнесла ни слова. Ее черные глаза в свете костра казались еще чернее, во время ходьбы узел, в который были закручены волосы, распустился, и они упали в беспорядке на плечи. На ней была темно-зеленая шерстяная юбка с кремовыми вставками, серый свитер и серая фетровая мужская шляпа с маленьким пером кардинала за атласной лентой. Держа бумажный сверток в приподнятой руке, Руби покачала его вверх-вниз.

— Думаю, тут не меньше четырех фунтов, — наконец сказала она.

Положив сверток и поставив кувшин на землю, она направилась к дому, а потом вернулась назад с четырьмя стаканами и чашкой, в которой соль, сахар, черный и красный перец — все было смешано вместе. Развернув бумагу, она натерла грудинку этой смесью, затем зарыла мясо в золу и села на землю рядом с Адой. Юбка ее давно уже была грязной, так что не стала бы хуже оттого, что она сидит на голой земле.

Пока мясо готовилось, они все потягивали сидр, затем Стоброд взял скрипку, потряс ее, чтобы слышен был шорох змеиной погремушки внутри, приставил скрипку к подбородку, смычком извлек ноту и подкрутил колышек. Когда он закончил настраивать инструмент, Трендель приподнялся, схватил банджо и отбил несколько бренчащих аккордов, Стоброд заиграл минорную мелодию, которая тем не менее почему-то звучала оживленно.

Когда он закончил. Ада произнесла:

— Заунывная скрипка.

Руби посмотрела на нее с удивлением.

— Мой отец всегда называл скрипку так, иронично, — сказала Ада. И пояснила, что вопреки общему настрою священников, которые были против скрипичной музыки как греховной и рассматривали сам инструмент как вместилище дьявола, Монро презирал скрипку по эстетическим мотивам, критикуя ее главным образом за то, что все скрипичные мелодии звучат одинаково и у всех странные названия.

— Вот это я в них и люблю, — сказал Стоброд, Он снова настроил инструмент и объявил: — Музыка моего сочинения. Я назвал ее «Пьяный ниггер».

Это была неустойчивая мелодия, петляющая, с рваным ритмом, для которой почти не требовалось работать левой рукой, но зато рука, держащая смычок, летала как безумная, как будто скрипач отгонял овода, летающего вокруг его головы.

Стоброд сыграл еще несколько своих произведений. В целом это была странная музыка, с резким ритмом, но многие мелодии не подходили для танца — единственной цели, по мнению Руби, для которой и годилась скрипка. Ада и Руби сидели рядом и слушали. Пока играла скрипка, Руби взяла руку Ады и, держа в своих руках, рассеянно сняла с ее кисти серебряный браслет, надела на свое запястье и потом через некоторое время вернула его на место.