Стивен Кинг - Пляска смерти

Мы лишь окунули кончики пальцев в бездонный бассейн человеческих переживаний и страхов – а этот бассейн и есть бассейн мифов. Отсюда можно было бы пойти в разных направлениях, их десятки: рассмотреть такие фобии, как страх высоты (“Головокружение” (Vertigo)), боязнь змей (“Ссссссс” (Sssssss)), кошек (“Глаз кошки” (Eye of the Cat)) или крыс (“Уиллард, Бен” (Willard, Ben)), – все эти фильмы опираются в своем конечном эффекте на “излишнюю впечатлительность”. А за ними еще более широкие области мифа.., но давайте оставим что-нибудь на потом.

И сколько бы тем, сколько бы примеров мы ни рассмотрели, мы всегда будем возвращаться к мысли о слабых местах , точно так же как самый прекрасный вальс опирается в своей основе на простой бокс-степ note 149

note 150. Фильмы ужасов – это ящик с щелью в одной стороне, и в конечном счете все сводится к поворотам этой щели, пока чертик не выпрыгнет нам в лицо, размахивая топором и улыбаясь своей убийственной улыбкой. Как в сексе, само переживание хочется повторять, но обсуждение специфических эффектов быстро надоедает.

Чем ходить все время по одной и той же площадке, давайте завершим наше краткое обсуждение фильмов ужасов как разновидности мифа или волшебной сказки разговором о десятке бубеи – о самой смерти. Эта козырная карта есть во всех фильмах ужасов. Но фильмы используют ее не так, как опытный игрок, который старается учесть все комбинации и возможности, а как ребенок, который считает, что эта карта образует выигрышную пару в “старой деве” note 151. В этом одновременно и ограниченность фильма ужасов как вида искусства, и его бесконечное, пленительное очарование.

"Смерть, – размышляет мальчик Марк Петри в “Жребии”, – это когда чудовища до тебя добираются”. И если бы мне пришлось свести все сказанное и написанное о жанре ужасов к одной фразе (многие критики скажут, что я так и сделал, ха-ха), это будут именно эти слова. Это не взрослый взгляд на смерть; просто грубая метафора, которая не оставляет места для возможности рая, ада, нирваны или древней болтовни о том, что большое колесо кармы поворачивается и мы доберемся до них в следующей жизни, парни. Это взгляд, который – как в большинстве фильмов ужасов – не пытается философствовать о “жизни после смерти”, а говорит лишь о моменте, когда нам наконец приходится расстаться с миром смертных существ. Момент смерти – это единственный, общий для всех, обряд перехода, и у нас нет ни психологических, ни социологических данных, чтобы предположить, чего ждать, когда этот обряд закончен. Мы знаем только, что уходим; и хотя у нас есть некоторые правила – этикет, так можно это назвать? – этот момент неизменно застает нас врасплох. Люди уходят, занимаясь любовью, поднимаясь в лифте, опуская монетки в счетчик парковки, готовясь чихнуть. Одни умирают в ресторанах, другие – в дешевых мотелях, а некоторые – сидя на унитазе. Никто не может рассчитывать, что умрет в постели при полном параде. Поэтому было бы удивительно, если бы каждый хоть немного, да не боялся бы смерти. Она всегда рядом, великий, непреодолимый икс-фактор нашей жизни, безликий отец сотен религий, такой непознаваемый и неуловимый, что о нем обычно не говорят даже на приемах с коктейлями. Смерть в фильмах ужасов становится мифом, но давайте со всей определенностью скажем, что фильмы мифологизируют смерть на простейшем уровне: смерть в фильмах ужасов – это когда чудовища до вас добираются.

Мы, любители этого жанра, видели, как людей забивают до смерти, сжигают на костре (Винсент Прайс в роли главного обвинителя в колдовстве в фильме АИП “Червь-завоеватель” (The Conqueror Worm); это одна из самых отвратительных картин, выпущенных большими студиями в 60-е годы; в финале из героя готовят настоящее барбекю), расстреливают, распинают, вгоняют им в глаза иголки, их живьем пожирают кузнечики, муравьи, динозавры и даже тараканы; мы видели обезглавленных людей (“Предзнаменование”, “Пятница, 13-е”, “Маньяк”), из них высасывали кровь, их разрывали акулы (кто может забыть надувной матрац ребенка, изорванный и окровавленный, который волна прибивает к берегу в “Челюстях”?) и пожирали пираньи; мы видели, как плохие парни с криками тонут в зыбучих песках и бассейнах с кислотой; видели людей, которых давят, растягивают или раздувают до смерти; в конце “Ярости” Брайэна Де Пальма Джон Кассаветес буквально взрывается.

И вновь либеральные критики, чьи концепции цивилизации, жизни и смерти обычно отличаются сложностью, склонны осуждать эти великолепные смерти и видеть в них в лучшем случае моральный эквивалент отрыванию крыльев у мух, а в худшем – символ линчующей толпы. Правда, на этом сравнении с отрыванием крыльев у мухи стоит остановиться. Почти не найдешь ребенка, который в определенный период своего развития не отрывал крылья мухам или не приседал на корточки на тротуаре, чтобы рассмотреть раздавленного жука. В начале “Дикой банды” веселая стайка хохочущих детей сжигает скорпиона – такое поведение люди, которые мало думают о детях (или мало о них знают), часто ошибочно называют “детской жестокостью”. Дети редко бывают жестокими намеренно и еще реже обладают склонностью к садизму (насколько сами понимают концепцию садизма) note 152; но в качестве эксперимента они могут убить, они наблюдают, как корчится жук на тротуаре, так же как биолог наблюдает за смертью морской свинки, получившей дозу нервно-паралитического газа. Мы помним, как Том Сойер едва не свернул себе шею, торопясь увидеть мертвую кошку, а в качестве платы за “привилегию” покрасить забор он взял “дохлую крысу на веревочке”.