Юлий Самойлов - Хадж во имя дьявола

Казанский вокзал был все тот же, только он почему-то показался мне не таким большим, как раньше. Ревели и пищали дети, в разномастной толпе сновали карманники и вокзальные воры. Оставаться на ночь в Москве я не хотел. Впрочем, поезд пришел в 10.30 утра, и в моем распоряжении был весь день.

В 11 я уже вышел из подземелья Белорусского метро, быстро нашел знакомую комиссионку в переулке и купил «Гроссгерманию» — огромный, как шкаф, чемодан из толстой кожи. Чемодан был в фирменном чехле и на колесиках, его можно было катить, вести за рукоять, как большую собаку. Я давно обратил внимание, что пассажиры с большим багажом, обремененные чемоданами, казались более благонамеренными. Кроме того, на моем чемодане были наклейки, как у интуриста, совершающего кругосветное путешествие.

В 11.30 я вошел в магазин «Костюмы». Продавцы в магазине имели наметанный глаз, но на этот раз их ввела в заблуждение моя «Гроссгермания». А рядом — невзрачный лагерный костюмчик. Его хоть и шил отличный старый мастер, сидящий за то, что обслуживал как портной гестапо, но даже он ничего не мог бы сделать из выцветшей, ношеной шерсти.

— Я вас слушаю, — сказал пожилой, похожий на дворецкого продавец.

— Я бы хотел купить у вас три костюма; черный, серый и цветной. Кроме того, двое-трое брюк, рубашки. Цена меня не волнует. Я еду в отпуск с Крайнего Севера, и это должно быть самое-самое… — и я сунул ему в верхний карман пиджака пятьдесят рублей,

— А это за что?

Я невозмутимо ответил:

— За хлопоты.

Продавец (я его про себя назвал приказчиком) провел меня через весь зал в примерочную и показал на скамью:

— Присаживайтесь. Я сейчас.

Его не было довольно долго. Наконец он вернулся с целой охапкой костюмов. Первым был костюм-тройка, серый, с игривой красноватой искоркой.

— Отличная английская шерсть, — резюмировал продавец, предлагая мне примерить костюм.

Костюм сидел как влитой. Второй был угольно-черный и чуть пушистый с Эйфелевой башней на подкладке. Третьим был коричневый чешский.

— Кроме того, — продавец плотнее задернул шторку, — я принес еще отдельный пиджак, натуральный твид, и три пары брюк,

Я кивнул головой:

— Отлично.

— А из сорочек можно сделать, так сказать, джентльменский набор. У вас что по вороту?

— Как будто бы сорок один. Продавец ловко измерил мне шею:

— Сорок два, с вашего позволения. Рекомендую вам две пижамы, это китайские, ну и халат махровый, болгарский, — он нагнулся и показал зеленый шестиугольник этикетки «София».

Я кивнул и протянул ему еще полсотни. Он что-то пытался сказать, но я сунул деньги ему в карман и показал на чемодан:

— Все это выгладить и туда, там есть специальное устройство. Продавец осклабился, показывая неестественно белые зубы:

— Знаком с этими чемоданами.

Потом он вызвал такси, и я поехал в ГУМ. Возле магазина я сунул шоферу четвертак и показал ему на другую сторону улицы, где был архивный институт:

— Жди меня там, а по счетчику я уплачу, само собой.

В ГУМе я купил серый чешский плащ. Он имел скрывающийся в специальном кармане капюшон и, главное, был непромокаемый. Я не люблю вещей, которые имеют только внешние качества. Плащ должен быть непроницаем, иначе какой же это плащ? Еще я купил две пары туфель, резиновые сапоги, ночные туфли, пачку финского белья, майки и трусы и еще много мелочи. И шикарный немецкий несессер с блестящей, под крокодил, кожей.

Конечно, кто-то, прочитав все это, скажет: «Вот пижон! Костюмы-пижамы… Богу надо молиться, каяться, а он расфуфырился».

Ну, насчет раскаяний и покаяний я скажу попозже и подробнее, чтоб ни у кого не оставалось вопросов. А покупки… Черт возьми, я всегда любил одеваться, и любил хорошие, добротные вещи. А что, это возбраняется нормальному человеку? Если показано, что это был некий блатной форс, так я же был не деревянным, а настоящим.

Да, все было очень дорогое, натуральное и солидное. Но никто бы не заметил меня на улице, а если бы по какой-то причине обратил внимание, то уж никак не углядел бы блатной форс. Это я оставлю для актеров и кинорежиссеров. Хотя, впрочем, было что-то в этом мире и актерское, и режиссерское, и дешевого форса сколько угодно, и очень много другого. Прежде всего, слишком много людей… Но это уже опять-таки потом; пока я скажу еще одно. Конечно, можно есть не за столом, а на полу, можно не из тарелки, а прямо с пола или с шапки, можно жрать как голодная собака или свинья. Ну а если вам вернут стол, сервируют его и подадут отменные блюда — тогда как? Все это свалить в угол, встать на четвереньки и лакать? Или, может быть, все же воспользоваться столом? А, вам это все равно… Вы аскет?! Ну, друг мой, аскетизм — это тоже богоборство. Бог сотворил людей не для того, чтобы они, мрачные, грязные и печальные, отрицали жизнь, а для того, чтобы они жили и радовались. Короче, если долго живешь среди дерьма и тряпья, становишься жадным к комфорту и хорошим, красивым, удобным вещам. Вот и все. Ну а если вы этого не понимаете и, тем более, не принимаете, я вам не завидую, и хотя, ей-богу, я не мизантроп и не озлобился на весь мир, но вы возьмите и попробуйте сбегать туда, в мясорубку… Впрочем, лучше не надо. Незачем, там ведь так: может всю шелуху обмолотить и оставить одно зерно, а может в муку перемолоть и тогда — аминь, как поговаривал в конце каждой молитвы один знакомый мне туркмен. Ну а я поеду дальше.