Николай Гарин - Оула

Не открывая глаз, Оула высвободил правую руку и потянулся к затылку. Когда позволяло пространство, спать доводилось, свернувшись калачиком, обхватив себя руками, спрятав, таким образом, ладони в теплых подмышках. Голова зудела нестерпимо, никакого спасу не было от вшей. Она буквально горела! Осторожно водя по ней, стриженной и бугристой от корост ладонью, Оула словно чувствовал под пальцами жирненьких, раздутых тварей, безжалостно сосущих его кровь. Бороться с ними было бесполезно. Первое время, пробуждаясь среди ночи, Оула чесал себя, расцарапывая голову в кровь, принимался давить вшей ногтями, слушая, как они противно лопаются. Но однажды под утро, присмотревшись к спящему соседу, понял всю бесполезность своих попыток. А еще через пару дней, когда этих пузатеньких бледно-розовых зверей можно было видеть повсюду — и на одежде, и на досках нар, его чуть не охватило отчаяние. Однако, глядя на своих товарищей по несчастью, лениво и равнодушно почесывающихся, как-то успокоился и тоже почти перестал обращать на это внимание время от времени как, например, сейчас поглаживал, а где не было корост, легонько почесывал свою голову, поскольку утренний зуд был особенно несносным.

Почти постоянно чесались и охранники. Громко выкрикивая какие-то слова, словно плевки, частенько мазали себя керосином или еще какой-то вонючей дрянью. Но это не помогало.

В носу защекотало от резковатого запаха жженого хлеба. Продолжая осторожно поглаживать голову, Оула открыл, наконец, глаза и приподнялся. Боком, не задевая соседей, сполз к краю нар и сел, свесив ноги. Буднично и равнодушно осмотрелся. Все действительно было на своих местах.

Да и что могло измениться?! Маленький, двухосный вагон, наспех переделанный из товарного в тюрьму на колесах, снаружи почти ничем не отличался от обыкновенных теплушек, за исключением зарешеченных окон. Все его пространство делилось поперек металлическими решетками на три части. Средняя, наиболее узкая, походила на коридор, который упирался с обеих сторон в откатывающиеся вагонные двери. По обе стороны «коридора» за решетками камеры с трех ярусными деревянными нарами. В обеих камерах бок о бок по двадцать одному заключенному. Вход в камеры из «коридора» через решетчатые калитки. Охрана из двух вооруженных винтовками красноармейцев располагалась в этом «коридорчике», где помимо печки стоял деревянный топчан для отдыха и ящик с высокими стенками, наполовину загруженный углем, а сверху дровами.

В вагоне было темно и дымно. Нагороженные нары почти полностью заслоняли оконца — единственный источник дневного света. Даже в яркую, солнечную погоду внутри был полумрак. А прикрученную к потолку электролампочку, одетую в решетчатый колпак, берегли и зажигали лишь ночью.

На остановках в сырую или морозную погоду дым быстро скапливался в вагоне, и люди, шурша одеждой, постукивая обувкой, локтями и коленями, с сонным раздражением сползали с верхних нар и усаживались на корточки прямо на полу. Поезд трогался, дым выдувался через множество щелей, и все лезли обратно на свои места, по пути задевая нижних соседей, которые вскрикивали, вяло огрызались, что-то бубнили, дергали ногами, пинаясь наугад. Из круглых отверстий в печной дверце по стенам, решеткам и нарам разбегались рыженькие зайчики, которые во время движения под мерный стук колес и пыхтение локомотива придавали даже некий уют этой печальной атмосфере.

Сейчас лампочка не горела, а из окон пробивались едва видимые дымные лучи. Но глаза давно привыкли к такому освещению, и Оула хорошо видел все, что делалось в вагоне. По иронии судьбы, а точнее из-за переустройства вагона, «коридорчик» с двумя решетчатыми стенами казался клеткой, в которой и помещалась охрана. С обеих сторон их постоянно рассматривали сорок две пары глаз, наблюдали, обсуждали, изучали, даже спорили между собой, делясь впечатлениями об обитателях этой «клетки».

Оула сидел на краю нар и без особого любопытства разглядывал одного из охранников — большого, неуклюжего парня лет двадцати пяти с мягким, мятым лицом. Склонясь над печкой, тот жарил хлеб. Его поза, маленькие сонные глаза, чрезмерно пухлые, вывернутые наизнанку мокрые губы слабо сочетались с образом газетного героя-чекиста, сурового, закаленного в жестоких схватках с врагом на невидимом фронте, неподкупного и твердого бойца НКВД.

Сигналя в полумраке шишковатой лысиной он был без поясного ремня, слегка вывалив через край брюк мягкий живот. В расстегнутой гимнастерке, помятый и неряшливый, он действительно мало чем походил на военного человека.