Николай Гарин - Оула

Оула боялся, что сорвется, не выдержит его память и унесет домой, в Инари, где мама, а главное — Элли…. И опять начнутся видения и кошмары. Начнет высасывать душу тоска. Поэтому он запретил себе думать о доме. О чем угодно, только не о нем.

Словно предчувствуя, что вот-вот замелькают картинки из прошлого, Оула поднялся. Сел на топчан, согнув в коленях ноги и обхватив их руками, задал себе в очередной раз вопрос: «Ну и что же делать?! Ждать, когда.… Что это?!» Он прислушался: «Шаги. Кто-то опять спускается в подвал?». Было уже отчетливо слышно, как несколько человек спускаются по ступеням, деловито открывают наружную решетчатую дверь. Входят в коридор. «Да, похоже, двое», — Оула стал вслушиваться в шаги. Они уверенно приближались. Он перестал дышать: — «Неужели за мной?! Допрос или что-то еще!?». Мысли заметались, в жар бросило щеки, онемел затылок, вспотели руки: — «Нет, не задерживаются, проходят…». — Пустота, разочарование и… маленькая радость.

«Так-так, вроде бы к соседу в девятую». — До Оула отчетливо донеслись звуки открываемой двери и властный голос одного из тюремщиков. Он так же уловил шаги вышедшего пленника «девятой» неровные, осторожные. Снова лязг засова и все трое проследовали дальше, влево к далекой, в торце коридора, глухой двери, которую Оула не мог не заметить, когда его только привезли сюда. «Что же это за дверь, куда она ведет?». — Он услышал как мягко провернулся замок в этой «левой» двери, и как она почти бесшумно отворилась, впуская всю троицу. Также мягко и закрылась.

«Куда его?!.. На допрос или на волю?!.. Хотя нет, на волю должно быть направо, в ту сторону, откуда спустились в подвал. Хотя может у них там два выхода и этот, левый — через канцелярию, где вручают документы об освобождении?!».

Он продолжал строить различные предположения по поводу «девятого», как он его назвал, вплоть до того, что его бывшего соседа возможно уже встречают радостные родные или близкие у входа в это мрачное здание. Невеста или жена, а может мать бросились навстречу вышедшему из дверей серому, мятому, заросшему щетиной….

Резкий крик, проникший слева через плотную, железную дверь, окатил Оула, словно добрый ковш холодной воды, вмиг оборвал его фантазии. «Что это!?.. — И вновь чей-то визгливый голос долетел до ушей Оула. — Нет, это должно быть не «девятый». Это больше от гнева, чем от боли или страха. — Оула весь превратился в слух. Он перестал дышать, даже моргать старался реже. — Что же там происходит!?» — И опять пронзительный, похожий на визг голос, стал выкрикивать какие-то слова явно с угрожающим оттенком. Оула, замерев у двери и боясь шевельнуться, продолжал вслушиваться. Он и не заметил, как при первых же звуках бросился к решетчатому проему над своей дверью и теперь ловил каждый звук оттуда, куда ушел сосед.

Теперь Оула ждал крика или воплей соседа по камере. «Что же он молчит?.. Терпит?!.. Или его еще не стали пытать, готовятся?!..» Он отчетливо представил, как привязывают руки и ноги «девятому», а он в ужасе наблюдает за действиями палачей. Как разогревают до красноты щипцы или какие-то другие орудия пыток, как подносят к его лицу….

Неожиданно раздался резкий хлопок. Словно кто-то умело, громко хлопнул в ладоши. «А может это выстрел? — с сомнением подумал Оула — Что же это за звук такой мягкий и глуховатый!? — Устав от напряжения, он заходил по камере. — Нет, пожалуй, там стреляли…».

Подходя каждый раз к двери, Оула вслушивался в тишину и не дождавшись новых звуков, принимался опять вышагивать, мерить камеру: пять шагов в одну, пять в другую сторону. Наконец, он услышал легкий скрежет открывающегося замка и вслед за этим упругие, короткие, напряженные шаги людей, с шуршанием волочащих что-то мягкое по полу. Залязгали запоры в «девятой», Оула обмер. Нельзя было не догадаться, что притащили соседа. Через густую решетку над дверью вместе со звуками к Оула начал заползать Страх!.. Он ничего не мог с собой поделать. Его начинало знобить, а вскоре и вовсе затрясло. Оула растерялся. Он бросился от двери в противоположную сторону и сел в углу прямо на пол, обхватив колени руками, ему хотелось вжаться в этот угол, спрятаться от чего-то неизвестного, страшного и неотвратимого.

Теперь он уже через стену слышал, как в девятой топают, что-то двигают, громко говорят. А через решетку начал проникать знакомый запах лекарств и человеческой боли. Этот запах понемногу начал успокаивать Оула. Он перестал дрожать всем телом. Лишь изредка накатывались волнами короткие содрогания до перестукивания зубов. Оула перебрался на топчан и сел в прежнюю позу, закутавшись в одеяло. Болела голова, и ломило челюсти. Он решил больше не вслушиваться. Накатило какое-то отупение. От наступившего тепла и возникшей вдруг отрешенности разморило, и он начал дремать. Последнее, что еще пронеслось в сознании — его начальные предположения по поводу счастливой встречи «девятого» со своими родными и близкими после выхода из тюрьмы. Он даже вяло улыбнулся своей наивности и легкомыслию.