Юрий Бондарев - Непротивление

— Ты что молотишь, очумел?

Кирюшкин хлопнул ладонью по столу.

— Сядь, Гришуня, подожди! Так что же, Роман, значит, ты и в танке горел по велению Божьему?

— Может быть, — не возразил Билибин, моргая красными безресничными веками, и договорил уже тверже: — Но Бог и спас. Живу и дышу, хоть и изуродованный, живу, хоть и инвалидом…

Кирюшкин жестко поправил его:

— Инвалид — тот, у кого родины нет, а не руки или ноги… Это еще не понял? Ладно. Хватит о Боге. Что предлагаешь, Роман, — не ясно, туманно? Надеюсь, ты не против мужского закона: зуб за зуб? Впрочем, это закон и солдатский.

— Я подчиняюсь тебе, Аркаша, — ответил Билибин с сумрачной покорностью. — Ты капитан, я сержант, мой опыт по сравнению с твоим — кутенок. Решай… Только в Евангелии не так… «Какою мерою мерите, и вам будет мерить». Это в Нагорной проповеди.

— Почти совпадает, — сказал Кирюшкин.

— Решать-то что? — скрипнул зубами Логачев, уперев кулаки в колена. — Я сам придушу воровскую падлу своими руками, задавлю без всяких яких!.. Кроме Лесика, никто такую сволочную подлость не сделал бы. Он ведь из меня все нутро вынул, он душу мою сжег, а не голубей моих невиноватых… Он навроде детишек маленьких в сарае сжег, как фашист треклятый. Чего тут много решать, Аркадий? Я его на себя возьму, вон Михаил поможет… Вдвоем рассчитаемся. Я из него клюквенный сок выпущу. Ежели до смерти не убью, калекой или контуженым сделаю, на всю жизнь поносом изойдет, заикаться будет. Ежели жив останется…

— Сполна смертный приговор заслужил, фашист, — загудел круглым голосом Твердохлебов. — Придавить его — и меньше ворья вонючего на земле будет. На кого он лапу поднял? На нас, стало быть, на фронтовиков? Всю войну в ординарцах кантовался…

— А ты как соображаешь по этому делу, Эльдар? — сухо спросил Кирюшкин.

Эльдар выдавил слабым, перегоревшим шепотом:

— Безумие. Разве вы точно уверены, что пожар Лесик устроил? А если не он? И вы что — избить или укокошить его хотите? А если не он? Господи, дай мне остановиться… — тридцатый стих двадцать третьей главы Корана, — забормотал он. — Аркадий, я, наверно, непозволительно глуп, но у нас нет доказательств, что это Лесик. Нет-нет, Гришуня. Нет-нет, Миша, — заторопился он, отрицательно мотая по плечам волосами. — Я не хочу, я против всякой крови…

— Вот санинструктор гороховый, — выругался Логачев, втискивая кулаки в колени. — На войне только и знал, что раны перевязывал да, видать, причитал по убитым, как баба.

— Нет, я санитаром в полевом госпитале был, а по причине комплекции санинструктором не взяли, — возразил Эльдар. — И в полевом насмотрелся крови и гноя, до сих пор тошнит. Нет, Гриша, как можно примирить человека со смертью? Ты, Миша, сказал «смертный приговор»? За что? А если не он?

— Ты, видать, врагом моим будешь, чую по твоей трепотне, монах чертов, философ куриный! Не товарищ ты мне после твоих соплей и разных антимоний.

— А так? — загорячился Эльдар. — Я с тобой говорю не за тем, чтобы философствовать и пререкаться! Знаешь ли ты, Гриша, что от того, что записано в Книге Судеб, никуда не уйдешь? Ты разве закупоренный войной? Хочешь убивать и калечить? После войны?

«Все вы закупоренные малые», — вспомнил Александр слова Нинель.

— Заткнись, трепло философское! — крикнул Логачев, и скопившаяся влага задрожала на его веках. — А то я тебя враз пошлю подальше на ухо, и будь здоров — не знакомы в трамвае, не соседи! А то еще и схлопочешь по очкам, у меня руки сейчас чешутся!.. Ты чего же предлагаешь, умник такой? Утереться?

Эльдар потрогал дужку очков, сказал с печальной укоризной:

— Зачем, Гриша, воздвигнута между нами стена?.. Послушай, Гриша, зачем ты на меня сердишься? Ты не хочешь понять…

— Молчи, говорю! — обрезал Логачев. — Пока не разошлись с тобой, как в поле трактора! Война тебя не укусила как следовает. А я весь искусанный, потому никакой сволочи пощады не дам. Всякая сволочь — тыловой фашист, понял, нет? Потому морды буду бить вдрызг! Своих кулаков не хватит, вон Миша поможет — у него пудовые, смертельные!

— Да что же это? Убийцы разве мы? Нас и так бандой называют! Аркадий, что это? — вскричал Эльдар и, как за помощью, всем худощавым телом потянулся к Кирюшкину.

— Тих-хо, кончай базар! — властно поднял голос Кирюшкин, и сразу в комнате упала тишина. — Гришуне и Эльдару — помолчать. Никакие лишние слова здесь не помогут и никого не спасут. Смысл в продуманном действии, а не в озлоблении друг против друга. Если черная кошка пробегает между нами — сверните ей шею. Что касается того, Эльдарчик, что кто-то называет нас не голубиным братством, а бандой, то инкриминировать… обвинить нас ни в чем невозможно. Ясно? Никто не пойман за руку, никто ни разу не имел дело с милицейскими. Промысел голубиный… ловля и продажа голубей по Уголовному кодексу не наказуемы, все статьи коего мне известны. — Он сделал жест головой вбок, указывая на книжные шкафы, где за стеклом проступали корешки книг. — Кроме того, други мои, очень неплохо, что у нас два праведника, есть кому каяться… Пожалуй, ни в одной так называемой банде двух праведников нет. Я пребываю в надежде…