Юрий Бондарев - Непротивление

— Как тебе рисунок? Так или не так? — И Максим метко забросил окурок в ведро, стоявшее в углу комнаты.

— Ни хрена не понимаю. Почему корни? И при чем автомат, снаряды и гильзы?

— Не похож?

— На кого?

Глаза Максима поблуждали по рисунку.

— Ну, скажем, на тебя. Ничего общего?

— Один к одному, — сказал Александр, подозревая розыгрыш. — Если это война как сказка для маленьких детей и больших дураков, то так оно и есть. Если это кошмар, то маловато кошмарного.

— Нет, Александр, — проговорил Максим и даже щелкнул пальцами в знак возражения. — Не сказка и не кошмар. Это — ваше поколение. Понял? Ваше поколение… как я представляю молодых ребят, — возбужденно начал доказывать Максим, — поколение тех, кто воевал, тех, кто погиб, и тех, кто вернулся. Вы все там. Не возражаешь?

— Пожалуй.

— В каком смысле «пожалуй»? Уточняю: в смысле — ты ничего не забыл. Согласен?

— Да. А что значит «запрещается запрещать?» — спросил Александр. — Кому запрещается?

— Плакат для внутреннего пользования.

Максим рывком опустил ноги с дивана, достал из помятой пачки папиросу, размял ее в грубоватых пальцах, резко высек огонек из зажигалки.

— Запрещается думать, когда ты не хочешь думать. Это призыв к бунту против самого себя. Стоп, тихо! — Он задул зажигалку, хитро всматриваясь в угол, где среди подрамников стояло ведро с прислоненной к нему деревянной перекладиной. — Не запрещается только ловить мышей, — сказал он таинственно. — Грызут, пакостники, подрамники и холсты, как заведенные. Одно спасение — спаиваю их самогоном. Вон, посмотри туда, появились подпольные гении. Невероятного ума субчики.

Около ведра меж жестяных банок, разноцветных пузырьков и тюбиков зашевелились, зашуршали старой газетой два серых комочка, пробежали к жердочке, прислоненной к ведру, и тотчас первая мышь принялась подробно и недоверчиво обнюхивать ее, после чего бочком покатилась к жестянке из-под консервов, видневшейся у стены.

— Вспомнила, пьяница, — вздохнул разочарованно Максим. — К водяре побежала. И вторая — видишь? Тоже алкоголичка. В капкан, пакостницы, не пошли. Не очень себя оправдывает изобретение.

— Какое изобретение?

— А вон видишь — жердочка у ведра, — .объяснил Максим. — Жердочка натерта хлебом, чтоб запах был. На конце, над самым ведром — кусочек сала на гвоздике. Животное выходит на разведку для добычи харча. Чувствует запах, ползет по-пластунски по жердочке до сала, хвать зубками, а тут перевешивается другой конец жердочки, и хищница опрокидывается в ведро с водой. Принцип весов.

— Поймал?

— Пока нет. Но наблюдать любопытно. Ты посмотри, посмотри, куда алкоголички поперли. Ин вино веритас, — зашептал с охотничьим азартом Максим. — Вон, видишь, окружили жестянку. У них чего-то заколдобило. Чего-то испугались. Ушли, скотинищи. — Он потер ладонью о ладонь со звуком наждака. — О, понятно. Их облапошила соседка. Опередила.. И рванула вдрызг. Ты не знаешь, почему мыши не поют: «Шумел камыш»?

Он спрыгнул с дивана, присев на корточки у жестянки, взял заржавленный предмет с полочки и, ахнув, торжественно показал неподвижную мышь, прихваченную пинцетом за хвост, говоря при этом голосом экскурсовода:

— Мертвецки надралась и спала сном праведника. Вылакала весь самогон, ни капли не оставила одноплеменницам. Маленькая, но жадная. Это она изгрызла у меня холст, уверен.

Неся в пинцете спящую мышь, Максим прошел к узенькой двери в конце комнаты, и там за дверью зашумела вода, спускаемая в унитаз, после этого Максим вышел, пощелкивая зажимами уже пустого пинцета, победно взирая на смеющегося Александра.

— Смейся, паяц. Пришлось утопить в унитазе, иначе сожрут всю мастерскую. До последнего гвоздя.

— Это здорово, честное слово, — пьяные мыши и пинцет, — говорил Александр, смеясь от удовольствия. — В жизни не видел таких хитрых мышеловок. Великолепное изобретение, только самогона жалковато.

«Я смеюсь? — пронеслось в голове Александра. — А со мной случилось отвратительное…»

— Да ты что! — поразился Максим и швырнул пинцет на полочку. — Самогон — мелочь! А мыши — юмористы! Сам люблю похохотать, хлебом не корми! Смех — спасательный круг человечества. Охохонюшки мои!

И он хлопнул затвердевшими от мозолей руками по бедрам и зажурчал своим пульсирующим смешком, похожим на мелкие пулеметные очереди. Но смех его был настолько заразителен, что Александр расхохотался, уже не сдерживаясь, и это окончательно сблизило их доверительным расположением друг к другу. Александр окинул взглядом захламленную комнату, спросил то, что хотелось спросить раньше: