Ирина Ратушинская - Одесситы

— Мама, прости. Какая я бессовестная — так тебя огорчать. Пусть бы лучше Бог был и наказал меня за это.

— Когда-то, Ануся, я так же огорчила свою маму. И в твоем примерно возрасте. Тут твоей вины нет, в семьях так и идет: все, что сделаешь, потом сделают дети — и хорошее, и плохое. По-другому, но сделают. И твои дети тоже.

— Это ты говоришь про то, как ты убежала с папой? Но тебя же бабушка простила потом.

— И все-таки ей было очень больно. А что простила — то и я тебе все прощу, и ты своим детям.

— А если бы нет? Ведь дедушка…

— Достаточно, чтобы кто-нибудь один взял на себя. Любое горе, любой грех — возьми на себя простить, и его больше не будет, и нечему будет остаться, понимаешь?

— Да, правда. Я-то от тебя не убегу.

— Ты уверена? — улыбнулась Ванда Казимировна.

— Но ведь тебе нравится Павел?

— Ах, так вы уже решили? Хорошо, что не забыла сказать.

Анна покачала головой.

— Ничего мы не решили. Наоборот, скорее. Понимаешь, он сделал мне предложение, а я сказала, что не надо пока об этом говорить. Он меня любит, я знаю, а про себя я не знаю еще. Как-то все это слишком обыкновенно.

— Ну и умница, что не поторопилась. С ума сошел: студент еще, а уже предложение… В наше время мужчина раньше на ноги становился, а потом уже думал о женитьбе.

— Нет, это он говорил о будущем, когда станет ученым.

— Что ж, захотел заранее связать тебя словом?

— Вот мне и не понравилось. Знаешь, мне совсем не хочется за него замуж. Только я чувствую, что это все равно будет…Глупо, правда?

— Вот если захочется — тогда и пойдешь. Не надейся, что родители силой выдадут, — рассмеялась мать.

— От вас дождешься. Я ведь, мама, думала, если я скажу — про Бога, вы меня с папой из дому выгоните.

— Ануся, сколько зайцев у тебя в голове? Как всегда после слез, обе не были уже способны на серьезные разговоры. Им хотелось болтать и шутить, и они вдруг почувствовали, что голодны.

Павел яростно гнал Стрельца по подвядшему осеннему доннику. С дороги он давно съехал, и теперь вокруг была степь, с ее птичьими криками и дикими запахами. Правильно сделала, что отказала. Мальчишка, дурак! Что он молол от застенчивости — стыдно вспомнить. Павел вспомнил, замотал головой и застонал. Думал — раз решиться, как в воду — а там слова сами придут. Хорош! Студент, которому, однако, пороха не выдумать — прав профессор Новиков. Что впереди? Карьера посредственного ученого? Можно, конечно, в инженеры — но тогда зачем было поступать в университет? Политехнический институт был бы уместнее. Анне, конечно, это неважно… а что ей важно? Кто он таков — вообще, как человек? Ни то ни се… Даже элементарного душевного благородства нет: зачем он, по совести, заговорил с ней о будущем? Испугался, что теперь, когда она не ребенок уже, найдется кто-то интереснее и умнее его, Павла — и уведет. И Павел навсегда ее потеряет. Ужасно было бы, да. Вот и боялся бы молча, ничтожество!

Надо было уйти в морской корпус еще из гимназии. Зря дядя отговорил. Что же, что военный флот разваливается? Тем более там ему было бы и место. Вот, теперь дядя виноват. Что у них у всех за манера на кого-то сваливать свои неприятности? Что у отца, что у Максима, что у него самого. Фамильное, что ли? Чего ради он сейчас, например, уродует дядиного коня? Злость на скотине сгоняет? Ах, пропади все пропадом! Он увидел овражек, густо поросший дроком, и дал резкий посыл. Стрелец послушно перемахнул, но чуть не запутался задними ногами. Это отрезвило Павла, и он перешел на рысь.

Развеселившийся было Стрелец непочтительно фыркнул. Только началась потеха, а ездок и скис. Больше всего Стрелец любил бешеный гон, когда уже не разобрать было, где воля наездника, а где самого Стрельца, где наездник его не щадил, но и не опасался непослушания, где они были заодно и одним целым: человек — почти зверь, а Стрелец — почти человек. За это Стрелец готов был подчиняться, но только за это. Хозяин — тот понимает, да только что ж он зверя своего дает кому ни попадя? Стрелец сделал вид, что не сразу понял команду, и прямо из галопа, тычком, сбился в издевательский шаг.

— Ну, не дури! — прикрикнул Павел и повернул в сторону Фонтана. От сознания, что жизнь не удалась, стало почему-то легче. Нечего было загадывать вперед, а сейчас было так хорошо. От Стрельца пахло разгоряченным конским телом, небо за правым плечом начинало уже вечереть — Павел ехал наискосок к закату, и каждая травинка бросала резкую тень. Он молод, он одинок — одно это давало ощущение бессмертия. Что будет то будет. А вот и море видно. Он не остался ночевать у дяди, а поехал в город, на Коблевскую.