Лев Портной - Трепетные птички

Сексуальный голод порождает острое чувство одиночества. Хочется лезть на потолок или запустить руку в штаны случайному попутчику в лифте, а вечером, лежа в ванной, расстрелять свое естество не струей из душа, а очередью из «Калашникова».

Лимерик об одном художнике напомнил мне о другом. Точнее, о другой. О той, картина которой украшала холл. Я и раньше частенько думала о Светке, но то были бесплодные воспоминания. А Вовкин лимерик подтолкнул меня к действию. Вечером я позвонила ей. Она ответила после первого же гудка, будто почти два года сидела, не спуская глаз с дисплея. Через час она переступила порог моей квартиры.

— Вот и я, — напевно растягивая слова, промолвила Света.

Наши взгляды встретились, и мы замерли. И вновь завороженная глубиной ее глаз, я забыла обо всем остальном — о приплюснутом носе, худющих руках, костлявых коленках и выставленной на обозрение, как в наглядных пособиях, системе кровообращения. Я видела только карие глаза. Но моя наивность осталась в прошлом. Льющийся из ее глаз свет я больше не принимала за свет всепонимания. Всепрощения — может быть. Простить ее, простить себя и позволить увлечь себя в омут.

Я сделала шаг вперед, мы обняли друг друга, замерли снова, и меня обдало знакомым жаром.

Но Светка осталась Светкой. Я так и не поняла, и впрямь ли она была такой непосредственной? Или ее простодушие являлось маской, толстой носорожьей шкурой, чтобы такие, как я, не лезли в душу и не рассчитывали на слишком близкие отношения?

Она увидела картину на стене и, выскользнув из моих объятий, воскликнула:

— Так вот она где? А я Вовку-то спрашивала, куда «Розовые кисти» дел! Хотя и догадывалась, что ты картину с собой забрала! Нравится?

— Нравится, — кивнула я, кое-как справившись с эмоциями. — Все жду, что художник вернется и перекрасит все в розовый цвет.

— Розовый цвет, — промолвила Света, — быстро надоест. До тошноты.

Она уехала поздним утром. Я дала ей денег, меньше, чем давал Вовик, но, кажется, она осталась довольна. По крайней мере, на прощание она сказала свое обычное:

— Не пропадай.

Я выпила чашечку кофе и позвонила ему. Ответила секретарь, она предупредила, что у Вовика важное совещание, и он оставил мобильный в приемной. Я сказала, что перезвоню, но секретарша ответила, что уже зашла в кабинет и передает ему трубку.

— Вика! — услышала я знакомый голос. — Что-то случилось?

— Да нет же, нет, — ответила я. — Я звоню просто так.

— Ага, просто так! Это хорошо, — ответил он.

— Ты все время присылаешь мне стишки, а я никак не могу придумать ничего достойного, чтобы ответить. Вот и решила просто позвонить, сказать «спасибо», это очень приятно.

— Ага, спасибо-спасибо! — в его голосе послышались самодовольные нотки.

— Ну, ладно, я знаю, ты занят сейчас, — сказала я.

— Ага. Вика, ну ты звони, звони, если что.

— Хорошо. Пока, — ответила я и дала отбой.

Может быть, это и хорошо, что я нарвалась на совещание, и время для разговора оказалось неподходящим. Ведь я готовилась сказать нечто совсем другое, а не то, что сказала. А при здравом размышлении решила: то, что не сказала, пусть так и останется несказанным никогда.

Он не понял бы меня и чего доброго обиделся бы, скажи я ему, что он зажилил кое-что, что мог бы мне и оставить.

В начале 1998 года что-то не заладилось на фондовом рынке, и Виктор с головою ушел в компьютер.

Он почти не разговаривал ни с Леной, ни с Татулей, что было и к лучшему — слишком сделался он раздражителен. Сбережения таяли, а Виктор преодолел все уровни Carmageddon’а и с утра до вечера давил виртуальных зомби уже бесцельно.

— Черт, придется дом продать! — сказал он однажды.

И это были первые вразумительные слова за три месяца.

— Так все плохо? — спросила Лена.

— Плохо! — рубанул он.

Пришлось отложить разговор.

В апреле он не дал денег на школьную экскурсию Татуле, и тогда Лена решилась:

— Может, тебе еще чем-нибудь заняться?

— Чем, Лена, чем?! — лицо его скривилось, словно от боли.

Он поставил игру на паузу. Зомби, придавленный виртуальным «феррари», застыл в нелепой позе.

— Ну, вот хоть частным извозом займись пока, — промолвила Лена.

— Ты че?! Совсем дура?! — заорал Виктор.

Через два дня Лена осталась одна с ребенком в маленькой «двушке» на Соколе, которую после покупки коттеджа как-то руки не дошли продать. Десять тысяч долларов и старенькую «хонду», как поняла она, Виктор выделил им на оставшуюся жизнь.