Владимир Мальцев - О том, что сильнее нас

Опять поставить химзащиту. Не только потому, что комаров много, хоть и действительно много. Лес короткий, всего метров триста, а там, за лесом, — произойдёт чудо. И нельзя, чтобы при этом отвлекали даже единичные комары.

Чудо, даже если о нём известно заранее и можно подсчитать оставшиеся шаги, — всё равно всегда неожиданно. Вдруг нога вместо чёрной торфяной жижи встречает мягкий и упругий мох — и вы в другом мире. Куда ни посмотреть, хоть даже и назад, — везде озёра, озёра, озёра… С тысячами островов и островков, каждый из которых — всего по квадратному метру, но каждый — земля. С травой, мхом, деревом, а то и двумя. А между ними то тут, то там из воды высовываются разлапистые коряги, которые были бы, пожалуй, похожи на оленьи рога, если бы не отливали совершенным серебром. Это такое хитрое свойство соснового корневища — после многократного повторения вымачивания-просушки в стерильных условиях торфяника приобретать благородный блеск матового серебра и даже умение отражать серебряной пастелью краски заката. Вне торфяника этим свойством обладает только особым образом распиленная осина — вспомните крытые осиновым лемехом купола в Кижах.

А между озёрами — низкие бровки, шириной где по метру, где по десять, выстланные подушками мха сотен разновидностей и всех цветов, где с купами крушины, где с развесистыми берёзами, а где — и с болотными сосенками, которые, будучи ещё ниже человеческого роста, уже взрослые и обсыпаны шишками.

Расходящиеся от бровок моховые сплавины, по которым можно ходить, разгоняя волну на десяток метров вокруг, розовые от цветущей клюквы. Единственное, между прочим, что в окружающей растительности имеет красноватый оттенок, вся остальная гамма выдержана совсем в других тонах. Самый популярный цвет после разных оттенков зелени — чисто-белый до серебряного. Здесь и рассыпанные по всему зеркалу воды кувшинки, здесь и разбросанные по прибрежному мху колоски прошлогодней пушицы, на которые как будто по клочку ваты намотано, а потом специально растрёпано. Если смотреть на противоположный берег, то порой даже трудно отличить береговой мох от плавучего, осоку от камыша, кувшинки от отражений пушицы, настолько естественно, гармонично и в единой тональности одно сменяет другое. Даже на возвышенных участках бровок, там, где торф просушен полностью, возникают снежно-белые полянки цветущей брусники.

Зелёно-белый контраст был бы даже слишком ярок, если бы не смягчался бежевыми стенами прошлогоднего камыша, стоящими в воде над затопленными бровками. Впрочем, кажется уже с предыдущего абзаца у читателя начинается некоторое недоумение: как так, кувшинки — белые, камыш — бежевый? А ведь именно так. Это на замусоренных речках и деревенских прудах, где настоящие кувшинки извелись, этим словом стали называть жёлтые кубышки, а кувшинку перекрестили в лилию. Даже записали в Красную книгу. В точности так же и с камышом. Те, кто его не видел, называют камышом рогоз, у которого прошлогодние побуревшие стебли действительно не держатся.

И продолжение чуда — кипящая вокруг жизнь. Десять шагов назад — ничего, разве что изредка птичка чирикнет в кронах. Шаг на мхи — и от птичьего звона закладывает уши. Второй шаг, через гребень бровки, — и к звону певчих добавляется галдёж сотен чаек. Вода бурлит — карась гуляет, там проплыла крыса, здесь ондатра, которую аборигены зовут не иначе как мымрой. Над водой облака стрекоз. А зайти под деревья — под каждым нора, а то и две. Мышиные, лисьи, бобровые… Куча раскрошенных шишек, клёст зимой столовался, а вон над ней на дереве и расщеп-наковальня с недоеденной шишкой. Иной раз и глухарь из-под ног уйдёт, а то и с выводком. В лесу ведь ягоды мало, да и не во всякий сезон, вот вся птица и собирается на бровки, чтобы птенцов на ягоде поднимать.

Ягода, она же как устроена, в лесу если? Где совсем сухо — там земляника, черника. Чуть поболотистее — брусника пошла. Ещё ближе к болоту, там, где начинается кукушкин лён, — голубика, она же пьяника, она же гонобобель. Ещё мокрее, где сфагнум впервые попался, — морошка. Вытеснил сфагнум все остальные мхи — тут уже царство клюквы. На километры растягивается, да и лес порой подводит — для хорошего урожая одновременно нужно, чтобы и тень была и солнышко пробивалось.

На бровках — всё сразу. От зоны одной ягоды до зоны другой и метра нет, раскидистые берёзы на просвечиваемой со всех сторон бровке — для ягоды просто идеально. И начиная с середины июня — ягода постоянно. Сначала морошка, потом земляника с черникой, к середине июля голубика с малиной; только сходят — брусника на подходе, а там и главная ягода, то есть клюква начинается.