Евгений Городецкий - АКАДЕМИЯ КНЯЗЕВА

Князев поднялся и, зевая, пошел к рации. Спина почти не болела, ноги тоже отошли. Он сел за стол, надел наушники, включил рацию, подстроился. Филимонов отозвался сразу.

– Ну Леонид Иванович, – торжественно сказал Князев, – с меня литр коньяка. Спасибо вам. Так как наш больной?

– Какой больной? Костюк, что ли? Да никак. Пропал.

– Как пропал? – холодея, переспросил Князев. – Не довезли? Поздно было?

– Может, поздно, а может, и рано, – ответил Филимонов, и в голосе его Князев уловил издевку. – Понимаешь, привезли его, отвели под руки в аэровокзал, позвонили в больницу, чтобы машину прислали. Санитары приезжают, а больного нет. Искали, искали и нашли аж в экспедиции, у бухгалтера. Расчет требовал. Да шумно так, энергично. «У меня, кричит, мама при смерти, мне срочно надо в Красноярск!» В общем, наделал шороху… Я вот только чего не пойму: кто кому больше мозги закрутил – он тебе или…

Князев стянул с головы наушники, они продолжали бормотать что-то невероятное. Князев выключил рацию, бросил наушники на стол, они свалились и повисли на проводе, покачиваясь…

Вечером того же дня Тапочкин нашел за палаткой толстый аппетитный бычок. Свои папиросы он по небрежности подмочил и перебивался то у Высотина, то у Заблоцкого, то махоркой у горняков, не брезговал и бычками. Воровато оглянувшись, он сунул окурок в рот и прикурил. Глубоко затянулся и чуть не потерял сознание. Бычок был начинен какой-то несусветной дрянью, пахнущей паленой тряпкой и еще чем-то очень противным. Тапочкин с отвращением плюнул и побежал к реке прополоскать рот.

В тот же день Высотин напился из родника ледяной воды, и к вечеру у него запершило в горле. Высотин принял таблетку аспирина и достал из рюкзака с личными вещами белый шелковый шарфик. Обматывая шею, он заметил, что одна кисточка срезана, но не придал этому значения.

Перед сном они с Тапочкиным некоторое время болтали, однако ни тот, ни другой не обмолвился об этих незначительных эпизодах долгого многотрудного дня. Ни тому, ни другому и в голову не пришло связать эти мелочи с болезнью Костюка. И уж никто из них, конечно, не знал, что аппендикс у Костюка вырезали шесть лет назад.

Стояли прохладные и светлые предосенние дни, северный ветер не спеша гнал легкие облака, небо было глубоким и синим, облака бесследно исчезали в нем и к вечеру небо становилось совсем чистым. Проступали звезды. Казалось, они рождались от этих дневных облаков, обретали яркость, сияли всю ночь, а к утру бледнели, таяли и превращались в облачный пух.

Но вот случилось что-то. Ветер иссяк, потерял силу и направление. Начало задувать с востока, с северо-запада. Облака уже не таяли, они метались, грудились, солнце расталкивало их, пробиваясь, как утопающий сквозь волны, вспыхивало и гасло, а союзник его – северный ветер – совсем выдохся. День-два длилось это борение, ни одна сторона не могла одержать победу, а потом повеяла верховка. Дохнула раз, другой, разведала, что серьезного отпора не будет, и вмешалась. Не стало ни солнца, ни облаков, ни звезд – серая пустыня с клочьями тумана. И, однажды утром, Князев никак не мог заставить себя проснуться, а проснувшись, услышал мягкий шелест дождя.

Все шло к тому. Неделю назад, когда было еще солнечно, стрелка анероида неуклонно поползла влево. Князев все же надеялся, что распогодится, но вчера у него ломило колено, и он понял, что хорошей погоде конец. Теперь хочешь не хочешь – отдыхай. В дождь по тайге не походишь. И все же обидно. Можно было бы собраться с силами, добить планшет и пересидеть дождь на базе, у печки…

Створка палатки дрогнула, просунулся Заблоцкий в мокром брезентовом плаще. Он дежурил сегодня.

– Доброе утро. Завтрак готов. Будить ребят?

– Не надо. И вы отдыхайте.

Князев полез было за сигаретами, но передумал, повернулся на бок и уснул под мерный шум дождя.

Вскоре дождь усилился и уже не шелестел, а барабанил по палаткам, и где-то начало подтекать и капать на спальные мешки, но этого никто не слышал и не чувствовал. Сладко спится под дождь.

Четвертые сутки лило не переставая. Земля пресытилась влагой и не принимала ее больше, раскисли и потемнели мхи, мочажины ушли под воду, десятки ручейков пробивали русла, спеша вверить себя Тымере. А Тымера разбухла, мутные ее волны ворочали камни, теснили берега, несли коряги и вырванные с корнем кусты. Беспокоясь за свою флотилию, Князев велел отнести лодки повыше и привязать к деревьям.