Евгений Городецкий - АКАДЕМИЯ КНЯЗЕВА

Коньков одобрительно кивнул, сделал ручкой и удалился. «Не Харитона, а меня он ждал, – осенило Заблоцкого. – А что ему еще надо?»

До конца рабочего дня оставалось минут двадцать, начинать новый цикл не имело смысла. Заблоцкий зарядил пустые кассеты, развел на завтра проявитель. Что еще сделать? Он заложил в салазки держателя один из шлифов Конькова, включил свет. Да, классический микроклин, отлично видны пертитовые вростки, и вообще фотогеничный шлиф. Будет доволен.

Как колокол громкого боя, врубился электрический звонок в коридоре. Мертвых мог поднять этот оглушительный будильниковый трезвон, вздрогнули даже те, кто его ждал. Вздрогнули и кинулись со стульев, как с низкого старта, сея теплый ветер, взмахивая портфелями, папками, хозяйственными сумками, взвихривая пыль на лестничных заворотах, дробно топоча каблуками, достигли первого этажа вестибюля, дверь подержалась открытой, пока все выскакивали ошпаренно на улицу, потом хлопнула – и стало тихо-тихо…

Какое же это благо – оказаться одному в комнате, в рабочем кабинете, на рабочем месте, но без дорогих сослуживиц, без изнурительной их болтовни… Даже Зоя Ивановна в этом смысле не исключение, особенно по понедельникам, – намолчится за два дня в своих хоромах с малолетней Галкой. А уж коль шефиня заводит разговор, то Эмма Анатольевна и Валя, конечно же, спешат ее поддержать и до того разойдутся, что Зоя Ивановна давно в микроскоп уткнулась, а эти все стрекочут, все стрекочут, и оборвать их шефине уже неудобно – сама начала…

А ты так и не научился думать на людях, не умеешь отключаться, тебе подавай отдельный кабинет с видом на тихую зеленую улицу, а еще лучше – стол с настольной лампой, чтоб бросала круг света только на бумаги и книги, а все остальное – в полумраке… Замашки, прямо скажем, академические, откуда только? Хотя сейчас и в Академии мало кто располагает отдельным кабинетом. Современная наука – дело коллективное.

Заблоцкий хозяйничал на столе Зои Ивановны: привинчивал к микроскопу и регулировал столик Федорова, раскладывал шлифы, сдвинул книги, чтобы освободить место для коробки с набором иммерсионных жидкостей – определять, так определять!

Едва он укрепил шлиф между двух полусфер и начал вращать его, как в коридоре за дверью брякнуло ведро и вошла с тряпкой в руке Анна Макаровна – пожилая уборщица. Не удостоив Заблоцкого взглядом, она прошла к окну и начала уборку: наклоняясь к столу, фукала несколько раз, сдувая пыль, обмахивала тряпкой свободное от бумаг пространство и переходила к следующему столу.

Чтобы не мешать, Заблоцкий отошел к двери, а Анна Макаровна пофукивала, помахивала тряпкой и мстительно бормотала себе под нос:

– Антилигенция… Вчера ушла – нарочно ведро тряпкой прикрыла. Седни прихожу – тряпка валяется, ведро оплевано, веник оплеван, окурков понабросали… Буду в товарищеский суд подавать. Безобразия какие…

Потом она шваброй протерла паркетный пол и удалилась, понесла свое раздражение на «антилигенцию» дальше, а Заблоцкий вернулся к микроскопу.

Когда он последний раз работал со столиком Федорова? В апреле, восемь месяцев назад. Всего восемь месяцев, а столько за это время произошло: завалил предзащиту, съездил на Север; разошелся с женой; сменил профессию… Иному на целую жизнь хватит. А вот работать со столиком Федорова не разучился. Руки сами помнят, что где расположено, что надо повернуть, что подвинуть… Не творческая работа, если разобраться, черновая, не требующая особой квалификации. Единственное, что здесь необходимо, – добросовестность. В геологии вообще многое на добросовестности зиждется. Взять хотя бы площадные поиски, как было, например, у Князева. Отрабатываешь участок, покрытый четвертичными, знаешь, что по маршруту ничего кроме болот и ледниковых гряд не встретишь, уверен в этом, – и все-таки идешь…

Шагов по коридору Заблоцкий не услышал, зато пошевеливание ключа в замке услышал сразу – такой у них замок был, что не с первого раза ключом снаружи отпирался, а если ставить на «собачку», рассохшаяся дверь приотворялась. «Кого это несет?» – с досадой подумал он, не оборачиваясь, – может быть, его занятой вид отпугнет визитера.

– В дверях стоял наездник молодой, – продекламировал знакомый голос, и Заблоцкий обернулся, не веря своим ушам. В дверях стоял Коньков.

Глаза его не сверкали, как молнии, а лучились доброжелательностью, он весь ею лучился. Подошел, присел на краешек Валиного стола, оглядел с приятной полуулыбкой комнату, будто был здесь впервые, покачал носком добротного коричневого полуботинка.