Евгений Городецкий - АКАДЕМИЯ КНЯЗЕВА

– У меня муж, а вы с чужой женой живете, ни стыда, ни совести, – заверещала секретарша, наливаясь синюшным румянцем.

– Вашим бы языком марки клеить, – сказал Князев и поспешно вышел. Вот стерва! Живут же такие и еще мужей имеют.

У него пылали щеки и во рту пересохло, пальцы набрякли, сами собой туго сжались кулаки. Ну, тихо, тихо, приказал он себе. Прошел в тамбур, заглянул в бачок. Воду только что привезли, поверху еще плавали льдинки. Он нацедил из крана полкружки и медленно, сквозь зубы пил.

– Ото я и говорю, – раздался за спиной веселый голос Пташнюка, – в пьянстве замечен не был, но по утрам жадно пил воду. Приветик!

– Приветик, – не оборачиваясь ответил Князев и выплеснул остатки воды в таз.

Постояльцы фрау уже были на местах, когда он вошел, и вразнобой первые с ним поздоровались. Едва он сел, Сонюшкин сказал:

– Йето… йето… Александрович, я кончил. Развертки. Йето… безработный.

Князев хотел объявить, что пусть к нему не пристают и спрашивают работу у Афонина, и тут же подумал: какого черта, я же собираюсь обжаловать свое понижение…

– Закончил? – сказал он. – Давай я проверю и отдадим печатать. А тебе… – Князев вынул записную книжку, полистал ее. – Займись каталогом горных выработок.

– Йесть, – бодро сказал Сонюшкин.

Фишман поднял голову от рудного микроскопа:

– Андрей Александрович, у меня от этой минерографии уже в глазах геморрой. Можно, я для отдохновения начну историю исследований писать?

– Сколько еще аншлифов осталось? – спросил Князев.

– Не более десятка. Но картина уже ясная, я вам говорил. Минерализация типично ликвационная, каждый аншлиф это только подтверждает.

Князев взглянул на график, висевший сбоку на стене, прикинул сроки:

– Ладно, валяй. По академику Павлову, лучший отдых – перемена занятий.

Похоже, что ребята решили игнорировать Афонина. Что ж, на их месте, может, и он вел бы себя так же. А Афонин, видно, это усек, притаился, словно мышь.

Минут через десять зашел главбух Железный Клык.

Буркнув с порога общее приветствие, он прямиком направился к Князеву, заглянул ему в лицо.

– Как здоровье? – в полный голос спросил, не таясь.

– Спасибо, хреново – Князев чуть улыбнулся, – Как ваш ливер?

– Я его, проклятого, перехитрил: чагу коньячком запиваю. Прелестное, скажу я тебе, сочетание. – Он положил руку Князеву на плечо. – Ты б зашел как-нибудь.

– Зайду. Вы хотели что-то?

– Да нет, так просто. – Он потрепал Князева по плечу. – Так ты заходи давай.

Едва главбух вышел, появился Филимонов, будто под дверью ждал. Положил перед Князевым на стол две радиограммы, молча подмигнул – держись, мол. Потом заглянул Переверцев, не входя в комнату, позвал:

– Товарищ Князев, пойдемте покурим.

– Только что курил, – не оборачиваясь, ответил Князев. На Сашку он был сердит.

– Тогда я покурю, а ты рядом постоишь. Ну выходи, выходи. Скажу что-то.

Князев нехотя вышел, и Переверцев покаянно поведал о вчерашней ссоре с Томкой.

– Вожжа под хвост попала, – подытожил он. – Не хотел обострять… Ково делать будем, гражданин начальник? При создавшейся ситуации?

– Ладно,- сказал Князев, – потом поговорим.

Через некоторое время его пригласил к себе Нургис.

Усадил в кресло, а сам начал голенасто вышагивать по кабинету, увешанному многоцветными картами.

– Видит бог, Андрей Александрович, я вам сочувствую всей душой. На разведкоме я пытался дать бой, но был оттеснен превосходящими силами противника. К сожалению, административной власти я лишен, но на мою моральную поддержку вы всегда можете рассчитывать. Впрочем, не только на моральную. Недели через две я буду в управлении и похлопочу за вас. Не расстраивайтесь. Опала самодержца – это то же признание, вспомните историю. Наберитесь мужества и стойкости, потерпите немного. В вашей компетенции никто не сомневается, можете быть уверены.

Князев поблагодарил за добрые слова. Главный с чувством пожал ему руку и проводил до дверей.

Приятно было Князеву разувериться в утрешних своих подозрениях, и он даже поймал себя на утешительной мысли: быть неправедно осужденным при общем к тебе сочувствии – не так уж плохо…

Появилась надежда, что и в управлении к нему отнесутся с таким же сочувствием, вникнут и помогут. А если и не помогут, не восстановят сразу же, то хоть дадут понять Арсентьеву, что неправильно он поступил. Размягченно думал Князев о предстоящей поездке и о той моральной победе, которую он, по всей видимости, одержит, представлял себе телефонный разговор кого-нибудь из китов с Арсентьевым, досаду на его румяном лице, и свое возвращение представлял. Недавняя злоба сменилась всего лишь неодобрением, обычной к Арсентьеву неприязнью. Приструнят его, и пусть себе руководит, играет свою игру, но не зарывается впредь.