Николай Крыщук - Кругами рая

Алексей вытащил свою руку из-под сухой ладони старика, но не спешил уходить. Он чувствовал, что ясновидение продавца имеет какое-то кустарное происхождение, но магия все же нуждалась в разоблачении. Одна из любимых маминых передач: «Магия и ее разоблачение».

Допустим, старик услышал, что сказал про яблоню тот мужик. Фокус несложный. Но при этом Алексей действительно представил себя яблоней без цветов, без яблок, только с сухими, сбереженными ветром листьями. Это как?

Возможно ли вообще жить в доме с умалишенными и не лишиться ума? Алексею и вся-то людская жизнь казалась не слишком нормальной, но в этом парке-учреждении были экземпляры особые, отобранные, должно быть, по клиническим показаниям.

– Я вижу, вы серьезный человек, – продолжал между тем старый хиппи, – и вы знаете жизнь. Хотите посмотреть то, что хотите увидеть?

– А что я хочу увидеть? – спросил Алексей.

– Это ваше дело, молодой человек. Исключительно ваше дело. Пойдемте. – Он поднял доску прилавка. – Пойдемте.

В комнате, куда привел старик Алексея, было темно и жарко. На стене светился экран. Посередине кресло, перед ним – низкий столик, а на столике медный туркменский кальян со спиртовкой издавал тихие утробные звуки.

– Если это порно… – начал было Алексей.

– Как вы обо мне плохо думаете. Ах, как вы обо мне плохо думаете, – стал сокрушаться старик. – Садитесь вот сюда. Вдыхайте из этой трубочки и смотрите на экран. Дышите и ждите.

– И сколько стоит это удовольствие? – спросил Алексей.

– Для вас – почти бесплатно. – Старик снова наклонился к уху Алексея и назвал сумму. – Оставите деньги на

столике и выйдите вон в ту дверь.

От первой же затяжки у Алексея закружилась голова. «Ну что же, – подумал он, – надо и это попробовать». На каждую затяжку кальян отвечал голубиным возмущением воды. Алексею понравился звук, и он стал вызывать его чаще. Увлекшись, он не заметил, как на экране появилась Таня. На ней было легкое платье с водолазным воротником. Независимое, чуть-чуть лисье с косинкой лицо.

– Ал-е-о! – пропела Таня, хотя никакой трубки у нее в руках не было.

– Ты больше мне решила не звонить? – спросил он.

– Ой, привет! – Таня только теперь увидела Алексея.

– Почему?

– Но ты ведь не звонишь.

– Я собиралась.

– Ах, собиралась! Может быть, ты мне хотела рассказать, для кого ты в тот день купила цветы?

– Ну что ты ругаешься? Когда мы увидимся?

– Сейчас!

– Вот и замечательно!

Видение Тани исчезло. Разочарованный, Алексей сделал еще несколько вдохов из кальяна. Он вспотел, голова кружилась, освещение комнаты пульсировало. Но ощущения карнавала не было. Алексей положил деньги на столик и вышел.

Беременное утро откинуло его к стене. Птиц слышно не было, как будто их не было вовсе. Птицы бы его успокоили. Он сказал бы им: «Привет, птицы!», как говорил, когда работал вожатым в лагере, всегда влюбленным в него, но еще больше предательски влюбленным друг в друга подопечным.

Сейчас из подопечных у него осталась одна ящерка, которую надо было кормить.

Алексей зажмурился, закрыл ладонями уши и со стороны выглядел, вероятно, уморительно. Или, напротив, бедственно. Рыданье бывает похоже на хохот, и наоборот.

Белобрысый, будто отмытый хлоркой парень в бейсболке остановился около него:

– Вам плохо?

Алексей отнял ладони, открыл глаза и улыбнулся:

– Мне хорошо. Скажите, вы не знаете случайно, чем кормят ящериц?

– Понятно, – сказал парень и пошел дальше по своим утренним делам.

«Он определенно принял меня за сумасшедшего, – решил Алексей. – Это даже как-то льстит».

ГМ И ТАНЯ БОЛТАЮТ О ТОМ, О СЕМ, О БОГЕ И ЧЕРТЕ И ПЬЮТ ИЗ ФЛЯЖКИ КОНЬЯК, ЧТОБЫ ЗАГРУНТОВАТЬ ГОЛОС ПЕРЕД ВЫСТУПЛЕНИЕМ НА РАДИО

Григорий Михайлович и Таня сидели в аллее, недалеко от Никольского собора. Здесь трамваи с индустриальным скрежетом закладывали виражи, понуждая лениво взлетать жирных голубей. Машины именно на этом повороте пытались нагнать упущенное время и подавали сигналы, в которых слышалась истерика. Кроны лип источали при этом чайный запах, молодые отцы толкали детские коляски, уткнувшись в книгу. Вот-вот снова должны были прозвенеть колокола. На скамейке у туалета вырастали небритые люди.

Только коренные горожане могли чувствовать себя уютно в такой противоречивой обстановке, не замечая, что им то и дело приходится кричать. До каждого доносились лишь обрывки речи.