Джейн Джонсон - Дорога соли

Я хорошо это понимала, сама привыкла, что ко мне относились с определенной долей уважения. Я жила в мире, где меня рассматривали под углом зрения моего социального положения и места в профессиональной иерархии. На работе меня характеризовала руководящая должность в компании, власть, которой я обладала, высокое положение клиентов, с которыми имела дело, и немалое жалованье. Даже вне работы, на улицах столицы я привыкла к тому, что окружающие догадывались о моем положении по внешнему виду — ухоженной прическе, маникюру, дорогой одежде, неброским, но очень качественным аксессуарам, по моим манерам и умению держаться. Чувство собственного достоинства мне придавали даже эти, в сущности, пустые атрибуты. Но кто на самом деле эта Изабель Треслов-Фосетт сама по себе? Действительно, что я за птица? При внимательном рассмотрении величественная и стройная система, в рамках которой я считалась во всех отношениях успешной женщиной, оказывалась довольно хрупкой. Я чувствовала в ней нечто иллюзорное, словно смотрела сон о себе самой. Деньги, конечно, хорошее дело, но сами по себе они ничего не значат, являют собой сделку с будущим, а какое оно у меня? Семьи нет, друзей тоже мало, ни веры в Бога или богов, ни убеждений, которые выходили бы за пределы моего опыта. Теперь мне стало ясно, что всю свою жизнь я прожила, затворившись от внешнего мира в своей раковине, старалась не замечать сложные или непонятные его элементы, чтобы они не навредили мне, обнесла себя крепкой стеной финансовой независимости и работы, не требующей эмоционального участия. На то, что я с таким тщанием выстроила вокруг себя крепость, были свои причины. Я хорошо это понимала. Выбранная мною стратегия помогла мне продвинуться в жизни и без особых потерь занять приличное положение в обществе. Но Хабиба потрясла фундамент этой крепости и основы стратегии.

А тут еще эта старуха, которая медленно угасала на полу ее гостиной. Меня глубоко тронуло, с каким смирением Лаллава принимала свой жребий, с какой теплотой пожимала руки своих гостей. С ее доброго, кроткого, измученного заботами лица не сходила улыбка, пусть и слегка перекошенная. Я вспоминала, как ее лицо часто поворачивалось ко мне. Каждый раз в течение этих долгих и тягостных часов, проведенных в маленькой комнатке, она безошибочно узнавала меня. Ей словно хотелось узнать, что у меня на душе, что я за человек, и даже, может быть, понять, в чем заключается мое достоинство. Что должна чувствовать она, вырванная с корнем из почвы родной пустыни и пересаженная в такое гиблое место, как Тиуада? Эта женщина страстно желала еще раз увидеть перед смертью суровую красоту пустыни, успокоить душу ее бескрайними просторами и бесконечными дюнами, которые она помнила в лучшие свои годы. Вместо этого ей приходилось неподвижно лежать в четырех мрачных стенах под неусыпным надзором этих старых ворон во главе с языкатой Хабибой, видеть, как чувства одно за другим покидают тело…

Пока мы ехали обратно по пыльным дорогам, окрашенным в какой-то лиловый оттенок лучами заходящего солнца, Таиб с Азазом молчали, что было даже как-то странно и непохоже на них. Каждый думал о чем-то своем. В тишине, под негромкое шуршание шин по неровной дороге, я издалека услышала, что мы приближаемся к пункту нашего назначения. В сумеречном воздухе разносился низкий рокот барабанных ударов, сопровождаемый резким бряцаньем струн какого-то инструмента и не менее пронзительным женским голосом такой высоты, что певица, кажется, рисковала сорвать себе голосовые связки. Мы остановились возле высокой глинобитной стены, Азаз открыл передо мной дверцу, и шум обрушился на меня со всей оглушительной мощью.

Таиб наклонился к моему уху так близко, что я почувствовала на шее его горячее дыхание.

— Добро пожаловать на настоящую берберскую фишту!

Сказав это, он немедленно сгреб меня в охапку и увлек за собой туда, где происходило нечто удивительное. С деревьев, украшенных гранатами и апельсинами, свисали десятки светильников, пламя которых мерцало в такт движениям танцующих: мужчин в тагельмустах и развевающихся халатах, женщин с густо насурмленными глазами и сверкающими серебряными серьгами в ушах, ритмически покачивающих над головой руками, окрашенными хной. В толпе шныряли разряженные мальчишки в длинных белых рубахах и ярко-желтых туфлях без задников, девочки в цветастых халатиках с поясом. Тут были и совсем карапузы с огромными черными глазищами и дырками вместо передних зубов, вцепившиеся в черные платья своих мамаш, головы которых были покрыты ярко расшитыми платками. Мужчины в полосатых халатах и белых тагельмустах, у каждого ритуальный кинжал на поясе, били в разнокалиберные барабаны, оглашая ночь мощными звуками какого-то сложного ритма, угрожающего поглотить целиком всякий след индивидуальности. Ошеломленная, оглушенная, я озиралась, желая отыскать уголок поспокойнее, но, увы, покой нынче ночью найти мне было не суждено.