Мириам Гамбурд - Рассказы

Младенец лежал на подушечке, задрав ручки-ножки. Над ним высился солдат-наемник с мечом (спиной к женщинам и царю). Солдафона я одела в короткую тунику и снабдила коротким же мечом, он был наголо обрит: ни усов, ни бороды, безволосый его череп лоснился (я протерла плотный воск скипидаром, и он блестел, как полированный). Наемник походил на римского легионера, совершенно не соответствовал исторической правде, но прекрасно отвечал моему замыслу: потенциальный убийца ни в коем случае не должен выглядеть евреем! С Соломоном тоже пришлось повозиться; все, вроде, в порядке — восседает властно и перстом тычет в настоящую мамашу, ан нет, не Соломон — и все тут. Что-то в нем свидетельствовало о царе-пораженце. Оказалось, затылок был слишком тощим. Я уплотнила шею сзади, прибавив справа и слева немного воска, и сразу превратила Соломона в царя-победителя.

Так вот, эта группа не давала мне покоя. Через несколько лет, давно закончив деловые отношения с заказчиками, я пришла на фабрику, чтобы выкупить «Суд Соломона». Хозяин принес знакомую мне коробку из-под обуви и осторожно достал фигурки. Любовно поглаживая каждую, он озарил нас — меня и мое произведение — лучистой улыбкой:

— Какая красота, правда?

Я протянула ему сумму в долларах, когда-то полученную мною за эту работу.

— Что?!

— Господин Ицхаки, мы ведь говорили с вами по телефону. Вы, насколько я поняла, согласны продать мне мою же работу. Вы говорите, она только собирает пыль и занимает место, а за место вы платите и лишнего места у вас нет.

— Верно. Но это же произведение искусства, что ж ты мне тычешь в лицо эти жалкие гроши?

— Но…

— Какие могут быть «но», скажи мне, вот ты, скульптор, скажи, только честно, кто сегодня способен сделать такую прекрасную вещь? Вывелись, а, вывелись мастера!

— Но ведь я сама…

— Вот я и говорю, ты сама погляди, как сделаны детали.

— При чем тут детали… я, да что особенного в этих деталях?

— Как что особенного? Не ценишь труд художника, не ценишь! А лица, любо-дорого смотреть: какие разные лица!

— Трудно, что ли, внести разнообразие в характеры?

— Тебе легко говорить, а сделать это? А владение анатомией — это же сколько учиться надо!

— Знание анатомии никогда не учитывалось в оценке стоимости произведения…

— Оценке? А ты знаешь, сколько художник работал — три месяца!

— Неправда, гораздо меньше, всего две недели.

— Ну и что, что две недели, зачем талантливому человеку работать больше? Он и за две недели сделает то, что другой…

— Какой «другой», это же я вылепила.

— Прекрасно знаю, что ты, сам у тебя заказывал. Но, признайся, за это время ты встала на ноги, с нашей, конечно, помощью, и теперь тебе плевать на свою давнишнюю работу. А мы ее ценим… и очень высоко. Мы ее никому не отдали, даже за очень большие деньги.

— Разве кто-нибудь собирался ее купить?

— Нет. Но сейчас хотят. Один Соломон чего стоит. Ты что, хочешь, чтобы я нашего царя за гроши отдал?

— Погодите, что же вы заворачиваете все обратно?

— Сколько труда, сколько знаний, а таланта, сколько таланта вложено! Ничего не ценят, что за люди? Ну ладно, только для тебя, на самом деле все это стоит гораздо дороже.

И он назвал сумму, многократно превосходившую ту, что я получила от него когда-то за миниатюрную сценку из Танаха под названием «Суд Соломона». Забракованную и неудачную.

Полихромная скульптурка Будды выточена из легчайшего дерева и покрыта матовым лаком, сваренным из натуральных смол. Статуэтка принадлежала подполковнику медицинской службы нейрохирургу Инне Ефимовне Хейфец, крупной властной блондинке армейской выправки, близкой подруге моей покойной матери. Инна Ефимовна решила удочерить меня после смерти моих родителей.

Помните ставшую хрестоматийной сцену из фильма «Сладкая жизнь» Феллини? Роскошная пышногрудая Анита Эксберг взмывает ввысь на крепких руках низкорослого лицедея, и он кружит ее над головой, массивную и легкую. Совершенно очевидно, что и без его участия актриса могла бы зависнуть в воздухе, распластав для равновесия руки, держась лишь на ошеломительной волне собственной дивной энергии.

Дорисуем портрет Инны Хейфец, упомянем о ее удивительной манере хохотать, запрокинув голову далеко назад, да так раскатисто, что стены дрожали, и заменим цвет крашеных волос Аниты Эксберг на натуральный русый Иннушки. Мое с ней знакомство предварил чей-то восторженный рассказ: Иннушка оперировала раненых без передышки, и иногда ей не удавалось выкроить минутку, чтобы выйти в туалет, — тогда она мочилась прямо под себя, стоя за операционным столом и продолжая работу.