Лайза Джуэлл - Встретимся у Ральфа

Имя на приглашении было смутно знакомо. Ральф Маклири. Обладатели феноменальной памяти, возможно, вспомнили бы художника, но я, каюсь, не смог. Пресс-релиз освежил мою память. Ну разумеется! Ральф Маклири, звезда Королевского колледжа восемьдесят шестого года, которого я лично, в этой самой колонке, восторженно и до неприличия сентиментально описывал как «юношу, связанного с холстами инцестом; юношу, в нежном двадцатилетнем возрасте создавшего работы такой эпохальной значимости и несомненной зрелости, что определение „гений“ само просится с пера». В то время я не был одинок. Всю прессу захлестнула волна восторженной истерии.

Самих полотен Маклири я так и не вспомнил — ни одного штриха или оттенка цвета; расшатанная, стареющая память стерла все детали, освобождая место для многоводного потока новорожденных художников, от которых давно устал мой пресыщенный взгляд, что, однако, не избавляет меня от обязанности ежедневно подбирать слова для их оценки.

Я стар и, признаюсь, непостоянен, новая прекрасная картина завораживает меня, заслоняя все прежде виденные. Но словно брошенная ради молоденькой прелестницы жена, через десяток лет представшая перед изменником мужем в новом облике — стройная, счастливая, уверенная, сияющая внутренним светом, Ральф Маклири возник из небытия, чтобы пристыдить нас всех. Его работы, выставленные в галерее в Ноттинг-Хилл, принадлежащей его давнишнему другу и спонсору Филипу Довиньону, служат напоминанием о том, что искусство не может и никогда не станет жертвой причуд и слабостей иных, куда более поверхностных сфер — моды, кинематографа или поп-музыки; о том, что истинному гению по силам выжить, а в случае Маклири — и расцвести без назойливого внимания со стороны Флит-стрит.

Выставка в галерее «Довиньон» — первая за довольно долгий период, и моих старческих сил едва хватает, чтобы удержаться от строк в выспреннем штиле десятилетней давности.

Маклири-художник необыкновенно возмужал; юношеский анархизм стиля сменился мягким, едва ли не романтичным реализмом целой серии портретов головокружительной красоты и убийственной выразительности. Если в предыдущей жизни Маклири и страдал от затянувшегося отрочества, то Маклири наших дней — личность зрелая, отдавшая предпочтение глаженым рубашкам и пристойной стрижке. Что не может не радовать. В грустные времена, когда унитазы, шоколадные батончики и увечные твари на холстах выдаются за искусство, подлинная услада для старика — выставка картин, так традиционно и прекрасно повествующих о вечных истинах: любви, счастье, свете и мраке. Я умолкаю…

У Ральфа болела спина, ныли плечи, а пальцы распухли, словно внезапно пораженные артритом. Из носа текло, горло саднило, в гланды будто с десяток рыболовных крючков воткнулось. Одежда болталась на исхудавшем теле, глаза в черных кругах запали, месяца два не стриженные волосы свалялись в жирные, с примесью пыли и краски, космы.

Жуткий вид, и состояние не лучше. Плевать. Человек в творческом угаре. С самого Рождества он не спал как следует, не ел горячего, не встречался с друзьями, не смотрел телевизор, не заходил в магазины, не занимался сексом, не принимал душ, не читал газет, не валялся на диване. Ни-че-го. Девять недель подряд он только и делал, что писал и курил. Писал и курил. Писал и курил.

Существовал на китайской лапше, резиновых сандвичах и разогретых в микроволновке гамбургерах из забегаловки, что за углом Кэйбл-стрит. Общественная жизнь сводилась к случайным перекурам с охранником Мюрреем.

Постелью служил большой вонючий кусок поролона под мятой простыней, а подушкой — несколько сложенных футболок. Из всех развлечений — заляпанный краской радиоприемник.

Кисти, краски, холсты и сигареты заменяли все остальное.

Неполноценная жизнь, неуютная. Холодная, темная, одинокая и нездоровая. Ночами Ральф подолгу лежал без сна, вслушиваясь в завывание ветра за окном, крысиную суету за дверью и незатиха-ющий гул Кэйбл-стрит. Поднимался в пять, совершал прогулку по коридору до туалета и брался за кисть, бежал к закусочной чего-нибудь перехватить, снова писал, писал, писал, ложился в полночь, или в час ночи, или в два, вставал в пять — и вновь все по кругу.

Идеи буквально перли из него. После стольких лет безделья он создавал холсты один за другим и не мог остановиться. Связался с Филипом, тот заглянул на третьей неделе его затворничества, увидел уже готовые работы, тут же выписал чек на пятьсот фунтов, который Ральф немедленно обналичил и потратил на холсты и краски.